Рукопись, найденную в письменном столе барона, погибшего на австрийском фронте в 1914 году, публикатор представляет как подлинную исповедь покойного — историю одной ночи, которая перевернула его жизнь. Автор записок, состоятельный венский аристократ тридцати пяти лет, признаётся: годами он жил в комфортном оцепенении. Богатство избавило его от необходимости к чему-либо стремиться, а лёгкость, с которой исполнялось любое желание, постепенно убила в нём саму способность желать. Он перестал горевать по умершим друзьям, не дрогнул, узнав об уходе любимой женщины, и с холодным любопытством наблюдал за собственной пустотой, как за чужой болезнью.

Обычным июньским воскресеньем 1913 года эта размеренная жизнь даёт первую трещину. От скуки барон едет на скачки в венский Пратер и неожиданно для себя завидует чужому азарту — крику, дрожи, живому безумию толпы, на которое сам он давно не способен. Там его внимание приковывает эффектная незнакомка с венгерским акцентом, пришедшая на ипподром с мужем — грузным, суетливым дельцом. Барон затевает с ней безмолвную игру взглядов и полунамёков, а когда муж женщины роняет на землю карточки для ставок, поддаётся внезапному злому азарту и тайком мешает бедняге их найти, наслаждаясь чужим унижением и яростью его жены. Это мелкое, почти детское коварство пробуждает в нём то, чего он не чувствовал годами, — и становится лишь первым шагом той самой фантастической ночи, о которой он берётся рассказать.

Рукопись, найденную в письменном столе барона, погибшего на австрийском фронте в 1914 году, публикатор представляет как подлинную исповедь покойного — историю одной ночи, которая перевернула его жизнь. Автор записок, состоятельный венский аристократ тридцати пяти лет, признаётся: годами он жил в комфортном оцепенении. Богатство избавило его от необходимости к чему-либо стремиться, а лёгкость, с которой исполнялось любое желание, постепенно убила в нём саму способность желать. Он перестал горевать по умершим друзьям, не дрогнул, узнав об уходе любимой женщины, и с холодным любопытством наблюдал за собственной пустотой, как за чужой болезнью.

Обычным июньским воскресеньем 1913 года эта размеренная жизнь даёт первую трещину. От скуки барон едет на скачки в венский Пратер и неожиданно для себя завидует чужому азарту — крику, дрожи, живому безумию толпы, на которое сам он давно не способен. Там его внимание приковывает эффектная незнакомка с венгерским акцентом, пришедшая на ипподром с мужем — грузным, суетливым дельцом. Барон затевает с ней безмолвную игру взглядов и полунамёков, а когда муж женщины роняет на землю карточки для ставок, поддаётся внезапному злому азарту и тайком мешает бедняге их найти, наслаждаясь чужим унижением и яростью его жены. Это мелкое, почти детское коварство пробуждает в нём то, чего он не чувствовал годами, — и становится лишь первым шагом той самой фантастической ночи, о которой он берётся рассказать.