Чжан снова чертыхнулся. Жлобы. Хоть бы одну приличную оставили — «Пять Быков» там, или «Красу Поднебесной». Да чёрт с ним, он бы и от «Хуангошу» не отказался. Но нет — пусто.
Он вышел в коридор и заглянул в соседний кабинет, надеясь поживиться там, но и тут его ждал облом. Шаром покати.
Хотя чему удивляться? В их отряде дружинников человек восемь, и все дымят как паровозы. Единственное исключение — Ло Цзиньбао, тот не курит. А остальные метут всё, что горит.
У штатных ментов ситуация похожая: не курят только двое, и одна из них — паспортистка Ху Чуньмэй, ей по женскому статусу не положено. Остальные же с цигаркой не расстаются.
Правда, у «господ офицеров» свои понятия. Они до такой низости, как стрелять бычки или подбирать рассыпуху, не опускаются. И если ты им предложишь что-то проще, чем «Красная слива», «Нефрит» или «Камелия», они даже в руки не возьмут — западло.
А вот у дружинников гордости поменьше, а трубы горят почаще. Когда прижмёт, тут уж не до жиру: и дешёвую «Цзясю» за милую душу в рот сунешь, и горлодером «Сяонаньхай» не побрезгуешь.
На самом деле, заядлым курильщиком Чжан не был. Ещё месяц назад он так, баловался — дым по рту погонять, не в затяг. Но в последнее время, когда голова раскалывалась, а мысли путались в каком-то липком тумане, сигарета стала единственным способом хоть как-то привести мозги в порядок и успокоить нервы.
За окном, на ветвях платанов, снова завели свою истеричную песню цикады. От их надрывного звона уже ломило виски.
С дерева шлёпнулся жук-вонючка. Упал на спину, беспомощно подрыгал лапками, с трудом перевернулся и теперь полз, тыкаясь во все стороны, пытаясь понять, куда ему двигаться дальше.
Чжан Цзяньчуань застыл, глядя на насекомое.
«Прямо как я», — пронеслось в голове, — «Тоже барахтаюсь в пыли и ищу, куда ползти».
После дембеля он чувствовал себя потерянным, словно муха без головы1. Куда податься?
С заводом — глухо. Проклятая сельская прописка ставила крест на всех планах. Да и очередь там. Впереди — старший брат. Тот, правда, пару лет назад умудрился выбить статус «нон-чжуаньфэй» — перевёлся из крестьян в горожане. Но толку-то?
Брату уже двадцать пять, самое время семью заводить. Но он до сих пор числится в «ожидающих трудоустройства». Безработный, короче. И кто за такого пойдёт?
Местные заводские фифы на него даже не плюнут. Да что там местные — даже лимита2, деревенские девчонки-«моталки», которых набирают из соседних уездов, и те нос воротят. Им подавай гарантии. Вот если покажешь бумагу, что тебя точно берут в штат — тогда другой разговор. А так — гуляй, Вася!
Конечно, перебегать дорогу брату и драться за единственное место Чжан не собирался. Да и драться-то, по сути, было не за что: неизвестно, когда эту квоту вообще дадут. Может, через месяц, а может, через год.
А если ждать по-честному — сначала брата пристроят, потом ждать следующего набора... Так можно и состариться. Лет до тридцати просидишь на шее у родителей, а толку?
Куда ещё податься?
Дружинником вечно не побегаешь. Отец сразу сказал как отрезал: даже не мечтай, что из «дружины» тебя переведут в настоящие менты. Без профильного образования и связей этот путь закрыт.
А быть «внештатником» — это работа для молодых. Пока здоровье есть, пока бегаешь быстро и ночами не спишь — ты нужен. А стукнет сорок-пятьдесят, начнёт песок сыпаться — и пинком под зад. Пенсии-то нет.
И что остаётся?
Чжан Цзяньчуань растерянно потёр лоб.
Был, правда, ещё один вариант. Узкая, кривая тропинка, но всё же путь наверх.
Если пахать как проклятый, если выслужиться так, чтобы тебя заметили большие шишки из волостной или поселковой администрации... Тогда есть призрачный шанс.
Иногда они набирают низовых клерков — так называемых «восьмёрку»3. Специалист по планированию семьи, уполномоченный по безопасности, лесник, радист, агроном, смотритель шлюзов... Работа собачья, особенно в «планировании семьи» — народ тебя проклинать будет. Но если вцепиться в такое место зубами, то со временем, может быть, удастся получить заветный статус кадрового госслужащего.
Но и на этой тропинке стоял шлагбаум, да ещё какой. Бюрократия.
Их участок — Центральный Районный. Он подчиняется напрямую Уездному Управлению милиции. А местные волостные администрации для них — никто, соседнее ведомство. Да, Райком партии имеет власть над парт-ячейкой участка, но это всё высокие материи.
В реальности же между Чжаном и волостными чиновниками — глухая стена. Без мощных связей перепрыгнуть из системы МВД в гражданскую администрацию сложнее, чем на небо вскарабкаться.
Парадокс, но даже у простых деревенских дружинников из местных опорных пунктов шансов больше. Они там свои, местные: «Где родился, там и пригодился». Они каждый день мозолят глаза волостному начальству. Если будут пахать как волы и покажут результат — их заметят и подтянут наверх. А Чжан здесь — чужак, прикомандированный сверху.
Чжан машинально почесал пах — там снова неприятно зудело.
«Да что за напасть» — поморщился он.
Ощущение дискомфорта и какой-то внутренней чесотки не проходило. Он нервно прошёлся по кабинету из угла в угол. Хотелось завыть, заорать, разбить что-нибудь, лишь бы выпустить этот накопившийся внутри пар.
И тут его прострелило воспоминание.
Те самые ночи. Последние дни перед дембелем. Безумие, чистое безумие.
Он до сих пор не понимал, откуда у него тогда взялась эта безрассудная смелость. Как он вообще решился на такое? Ведь если бы их накрыл патруль или офицеры… Никакого почетного увольнения в запас. Вышвырнули бы из армии с «волчьим билетом»4, с позором лишили бы звания.
Перед глазами снова всплыл образ. Тун Я. Её глаза — черные, влажные, блестящие, как спелый виноград под дождём. Её тело — миниатюрное, хрупкое на вид, но такое горячее, упругое, налитое силой.
Ох, как же это было сладко. Умереть можно от наслаждения.
Сердце забилось чаще, мысли, словно сорняки весной, буйно полезли в голову, заглушая всё остальное. Хотелось всё бросить, прыгнуть в первый же поезд и рвануть в Хунань, к ней. Найти, схватить, продолжить.
Тун Я была родом из Южной Хунани, служила в роте связи. Искра между ними проскочила уже под самый конец службы, перед дембелем.
Оба прекрасно понимали: у них нет будущего. Разные провинции, разные жизни, ничего общего. «Есть встреча, но нет судьбы», как говорят старики.
Но тогда им сорвало крышу. Они просто плюнули на всё — на правила, на здравый смысл, на опасность. Последний месяц службы превратился в сплошной марафон страсти. Они использовали любую секунду, любую щель, чтобы быть вместе.
Пустая казарма, темный угол за забором части, лесопосадка. Им было плевать где.
Господи, какое же безумие. Сейчас, оглядываясь назад, Чжан покрывался холодным потом. О чём они думали?
Попадись они тогда — «губой» бы не отделались. Это был бы конец. Позорное изгнание из армии, лишение всех прав. А могли бы и статью пришить — «злостное хулиганство»5. И привет, военный трибунал, тюрьма, сломанная жизнь. В те времена за «аморалку» карали жестоко.
Чжан Цзяньчуань резко мотнул головой, пытаясь вытряхнуть из памяти этот дурманящий морок прошлого.
Вдруг в памяти всплыло лицо другой женщины. Той самой, несостоявшейся невесты.
Странно. На Тун Я она совсем не похожа. Виделись-то они всего пару раз, даже за ручку подержаться не успели. С чего бы ей так врезаться в память?
Может, это просто тело, познавшее вкус запретного плода, теперь требует своего? Гормоны играют, вот и мерещится всякое от «голодухи».
Он машинально сорвал с клумбы черное, морщинистое семечко цветка «ночная красавица» — в детстве они называли их «минами» — и швырнул на землю.
«Всё, хватит, — приказал он себе, — Завязывай с фантазиями. А то опять всю ночь ворочаться буду».
Он вернулся в душный кабинет. Со стола на него смотрела обложка журнала «Популярное кино». На фото улыбалась актриса Чжан Юй6 — молодая, ослепительная, недосягаемая. Журнал, похоже, валялся тут вечность: углы засалились и загнулись, а на обложке расплылось уродливое чернильное пятно.
Рядом была небрежно брошена тетрадка — прописи по каллиграфии ручкой от мастера Пан Чжунхуа7, чунцинское издание.
Чжан хмыкнул. Неужто Тан Дэбин решил заняться чистописанием?
«Ну-ну, — подумал он с иронией, — Этот балбес и каллиграфия? Да у него усидчивости как у мартышки: три дня рыбачит, два дня сети сушит. Куда ему до стиля мастера Пана».
Чжан Цзяньчуань недовольно буркнул что-то себе под нос.
Сам он в армии убил два года, исписывая тонны бумаги, чтобы выработать приличный почерк. А этот завистник увидел, загорелся, купил прописи и теперь на каждом углу треплется, что через полгода будет писать не хуже.
Ага, сейчас. Пусть сначала в зеркало на себя посмотрит. Или в лужу поссыт да глянет на отражение — может, спеси поубавится.
«Тягаться со мной, с Чжан Цзяньчуанем? А силёнок-то у тебя хватит?».
Эта пафосная, чужая фраза вдруг сама собой вспыхнула в мозгу. Чжан даже опешил. Откуда это? Что за бред лезет в голову сегодня?
Он поднял с пола старый термос в бамбуковой оплётке, потряс его. Пусто.
Шаркая ногами, он поплёлся на кухню, заменил пустой термос на полный — современный, восьмифутовый, в ярком пластиковом корпусе. Вернулся в кабинет, плеснул кипятка в свою банку из-под солодового молока.
Тяжело опустился в скрипучее плетёное кресло. Веки налились свинцом.
Странно. Вроде спал полдня, а организм снова требует отключки. Сознание поплыло, и его неумолимо потянуло в сон.
Чжан провалился в сон, как в черную яму.
Сколько он проспал — неизвестно. Из забытья его вырвал резкий, требовательный звонок телефона в дежурке. Он подскочил как ужаленный, пулей вылетел в коридор, ворвался в дежурную комнату и схватил трубку:
— Дежурный слушает. Участок.
На том конце провода хрипели и задыхались:
— Чжан Эрва? Срочно зови начальника! У нас ЧП!
Это был Ван Юн, участковый, прикомандированный к волости Лохэ.
— Что стряслось? — у Чжана внутри всё похолодело. Дурное предчувствие, мучившее его весь день, сжало сердце ледяной рукой.
— Труп у нас! Убийство! Преступник в бегах! — орал Ван Юн, срываясь на визг, — Зови начальника, живо! Надо звонить в УгРо, вызывать оперов. А, чёрт! Давай просто начальника к трубке, быстрее! Кончай базарить!
Чжан Цзяньчуань не стал задавать лишних вопросов. Он швырнул трубку на стол, выскочил во двор и заорал во всю глотку, так, что на шее вздулись вены:
— Начальник! Срочно! Телефон!
Со второго этажа свесилась голова:
— Чего орешь? Шефа нет, он в Управление уехал, на совещание. Чжу на месте, он за старшего.
Голос принадлежал одному из замов.
— Кто звонит-то, Эрва?
— Это брат Юн звонит. Из Лохэ, — выпалил Чжан, — Там человека убили.
Тут его осенило: точно, начальник Ма Ляньгуй же с утра укатил в Управление. И, как назло, забрал единственный казенный транспорт — раздолбанный джип «Пекин-212»8.
В участке субординацию чтили свято. Если говорили просто «Начальник» — имели в виду только Ма Ляньгуя. А вот его заместителя, Чжу Юаньпина, за глаза звали попроще: «Зам Чжу», «брат Чжу» или даже «брат Пин». Это были две совершенно разные величины.
— Чего? — рявкнул голос сверху — Как убили? Там же просто драка за воду была.
На лестнице загрохотали тяжелые шаги. Через секунду в дежурку влетел сам Чжу Юаньпин.
Выглядел он устрашающе: гора мышц, лицо мясистое, свирепое, «бандитское», глаза горят яростью. Широкий армейский ремень с латунной бляхой перетягивал мощный торс.
Он рванул трубку со стола:
— Ван Юн. Докладывай. Как — труп? А второй? Убийца где?
Чжан Цзяньчуань остался стоять в коридоре, прилипнув к оконному стеклу. Сквозь него он видел, как багровеет лицо Чжу Юаньпина, как ходуном ходят желваки на скулах. О чём говорил Ван Юн на том конце провода, слышно не было, но по реакции зама было ясно: дело — дрянь.
— Всё, отбой связи, — рубил команды Чжу, — Я звоню начальнику и в УгРо. Твоя задача: поднимай всех. Всю дружину, всех, кто есть в опорном пункте. Бегом к нему домой. Переверните там всё.
Он на секунду замолчал, слушая ответ, потом снова зарычал:
— Да. И смотри в оба: вещи собраны или нет? Если бардак — значит, убил по пьяни или сдуру. А если вещи упакованы, ценное пропало — значит, готовился, сука. Тогда дело дрянь, он мог уже давно лыжи смазать.
— Место преступления не топтать. Поставь кого-нибудь в оцепление. Пусть местный глава дружины чжи-бао там сидит и никого не пускает. Головой отвечает.
— И Чжан Чэнфу передай… Пусть срочно докладывает главе волости. И пусть немедленно поднимает народное ополчение. Мне нужны люди для прочёсывания. Нельзя дать ему уйти. Времени прошло мало, далеко он удрать не мог. Но будьте осторожны, он может быть вооружён.
Чжан Цзяньчуань слушал и поневоле проникался уважением. Чжу Юаньпин, конечно, мужлан и грубиян, но дело своё знает туго. В критической ситуации у него мозги работали как часы: анализ, оценка рисков, раздача задач — всё чётко, быстро, по делу. Никакой паники.
Примечание переводчика:
1 — Муха без головы: Классическая идиома, означающая человека, который мечется без цели.
2 — «Лимита» (или «лимитчики») — это разговорное, часто уничижительное название людей, приезжавших в крупные города работать по «лимиту прописки», то есть по специальным квотам предприятий, которые давали им временное, а затем и постоянное жилье (общежитие, потом квартиру) и прописку, что было трудно получить иначе, но подразумевало тяжелую работу и социальное неравенство.
3 — «Восемь великих должностей»: Это низовой уровень бюрократии. Самые неблагодарные работы, но это хоть какой-то шанс стать «кадром» (госслужащим) и получить «железную миску».
Специалист по планированию семьи: Самая ненавистная должность. Ловить беременных, заставлять делать аборты, штрафовать за лишних детей. Опасная работа.
Сотрудник общественной безопасности: Местный шериф, помощник участкового.
Лесник, диктор радиоузла, агротехник, смотритель шлюзов: Технические должности.
4 — «Волчий билет»: В армии это страшное наказание, лишающее всех льгот и портящее биографию навсегда.
5 — «Преступление хулиганства» — это очень серьезная статья в Китае 80-90х, отменена только в 1997. За секс вне брака «распущенность» могли реально посадить, а в армии — трибунал. В 1983 году во время кампании «Удар» за это даже расстреливали.
6 — Чжан Юй: Звезда фильма «Любовь на горе Лушань» 1980, икона стиля тех лет.
7 — Пан Чжунхуа: Самый известный мастер каллиграфии жестким пером-ручкой в Китае 80-90х. Его прописи были у каждого школьника и студента.
8 — «Пекин 212»: Легендарный китайский внедорожник, аналог нашего УАЗа.
Обновлено: 21.01.2026