Мага скрылся за калиткой, оставив за собой звенящую тишину. Абдул посмотрел на Ганвеста, потом на чемодан, потом снова на Ганвеста, и на его лице отразилась сложная гамма чувств: от сочувствия до плохо скрываемого веселья.
– Ну, чего встал? Снимай свой саркофаг, – сказал он. – Тут не Москва, носильщиков нет. Если только ишака позвать.
Ишак. Слово ударило Ганвеста по ушам. Он представил, как это парнокопытное пытается справиться с его багажом, и картина показалась ему до унизительного правдоподобной. Собрав в кулак остатки своей московской гордости, он полез на колесо «Нивы», чтобы дотянуться до крыши. Худи задралось, обнажив полоску бледной, не знавшей солнца кожи. Чемодан весил как небольшой метеорит. Веревка Маги держала его мертвой хваткой. Пока он, кряхтя и матерясь сквозь зубы, пытался развязать хитроумные узлы, из-за соседнего забора снова вынырнула та самая старуха. Теперь она была не одна. Рядом с ней стояли еще две, точные ее копии, отличавшиеся лишь узором на платках. Они молча, с пристальным интересом орнитологов, изучали его акробатические этюды.
– Это наши «местные СМИ», – шепнул Абдул, прислонившись к машине. – Тетя Айшат и ее подруги. Сейчас они тебя сканируют, заносят в базу данных и составляют прогноз на выживаемость.
– И какой прогноз? – прошипел Ганвест, которому наконец удалось ослабить один узел.
– Судя по их лицам, не очень. Ты слишком синий для здешнего климата.
Чемодан поддался. С грацией мешка с картошкой он съехал с крыши, больно ударив Ганвеста по ноге, и с глухим стуком приземлился в пыль. Желтый пластик покрылся еще одним слоем серой реальности. Руслан посмотрел на свои руки: они были в грязи, мозолях и какой-то липкой дряни, похожей на птичий помет. Боль в пальцах после рукопожатия Маги смешалась с болью в ноге. Он чувствовал себя униженным и грязным.
Абдул подхватил его спортивную сумку, и они прошли во двор. Двор был не двором в московском понимании этого слова. Это было просто утоптанное до состояния камня пространство между домом, сараем и курятником. Посреди двора росло огромное ореховое дерево, в его тени лежал старый, облезлый пес, который при их появлении лишь приоткрыл один глаз, решил, что они не стоят его внимания, и снова заснул. Из стены дома торчал железный кран, под которым стояло ведро. Вот и весь ландшафтный дизайн.
Дом был из тех же серых камней, что и забор. Он выглядел так, будто не его построили, а он сам вырос из этой горы много веков назад. Мага ждал их на пороге, скрестив руки на груди.
– Комната там, – он кивнул вглубь темного коридора. – Располагайся. Ужин через час.
Коридор пах сухофруктами, пылью и чем-то еще, древним и непонятным. Ганвест, волоча за собой свой желтый гроб на колесиках, вошел в указанную комнату. И замер.
Это была келья. Аскетичная, безжалостная в своей простоте комната. Беленые стены с проступающими кое-где камнями. Маленькое окно под самым потолком, забранное грубой решеткой. Железная кровать с панцирной сеткой и тощим матрасом в полоску. Деревянный табурет. И гвоздь, вбитый в стену, – видимо, местный аналог гардеробной. Единственным украшением служил выцветший ковер на стене с изображением оленей, которых терзал какой-то мифический хищник.
– Это… это все? – пролепетал он, повернувшись к Абдулу.
– А что тебе еще надо? Кровать есть, крыша над головой есть. Вай-фая нет, – буднично ответил тот.
– А где душ? Ванная? Мне надо помыться! Я весь в… в этой планете!
Абдул хмыкнул.
– Душ вон там, – он махнул рукой в сторону двора. – Кран видишь? Вода ледяная, родниковая. Бодрит лучше любого твоего энергетика.
В этот момент в дверном проеме материализовалась фигура. Это была та самая тетя Айшат. Она, видимо, совершила обходной маневр и зашла через главный вход. Женщина была невысокая, сухонькая, но в ее черных глазах-бусинках была такая власть, что Ганвесту захотелось вытянуться по стойке смирно. Она бесцеремонно вошла в комнату, обошла его кругом, как покупатель обходит барана на рынке, и что-то быстро залопотала на своем языке, тыча в него пальцем.
– Что она говорит? – спросил Ганвест у Абдула.
– Говорит, худой. Синий. Глаза как у больной собаки. Спрашивает, чем тебя в твоей Маскве кормят, бумагой? Говорит, долго ты тут не протянешь. От сквозняка умрешь, – без тени улыбки перевел Абдул.
– Переведи ей, что я в отличной форме, это у меня метаболизм такой. И вообще, это не ее дело.
Абдул что-то сказал тете Айшат. Та выслушала, хитро прищурилась, снова посмотрела на Ганвеста, а потом на его желтый чемодан. Она подошла к чемодану, постучала по нему костяшкой пальца, как по арбузу, и снова что-то сказала.
– Что теперь?
– Говорит, гроб у тебя хороший, яркий. Издалека видно будет, когда понесут, – закончил перевод Абдул.
Тетя Айшат удовлетворенно кивнула своим словам и, не прощаясь, так же бесшумно исчезла. Ганвест остался стоять посреди комнаты, переваривая пророчество. Он еще не знал, что тетя Айшат никогда не ошибается.
– Ладно, не бери в голову, она у нас женщина с юмором, – похлопал его по плечу Абдул. – Пойдем, покажу тебе главную комнату. Место для уединения и размышлений.
Они вышли во двор. Абдул провел его мимо сонного пса, мимо курятника, откуда доносилось тревожное кудахтанье, в самый дальний и темный угол двора. Там, сиротливо притулившись к забору, стояло сооружение. Маленькая деревянная будка с вырезанным на двери сердечком.
Ганвест замер. Он смотрел на эту будку, и его мозг отказывался принимать информацию.
– Это… это то, о чем я думаю? – его голос дрогнул.
– Если ты думаешь о туалете, то да, – радостно подтвердил Абдул. – Наш горный телепорт. Заходишь один, а выходишь уже другим человеком. Просветленным.
Он распахнул дверь. Изнутри пахнуло таким концентрированным ужасом, такой смесью хлорки и вековой тленности, что Ганвест отшатнулся. Внизу, в полу, зияла темная, бездонная дыра.
Это был нокаут.
Все его предыдущие страдания – суд, перелет, поездка по серпантину, грязный чемодан – померкли перед этой черной дырой в дощатом полу. Это был не просто туалет. Это была метафора всего происходящего. Он оказался на самом дне. Буквально.
– А… альтернативы? – просипел он, хватаясь за дверной косяк. – Биотуалет? Может, в доме есть… обычный? С кнопкой?
В этот момент к ним подошел Мага. Он молча посмотрел на побелевшее лицо Ганвеста, потом на будку, потом снова на Ганвеста.
– Есть альтернатива, – сказал он своим гранитным голосом. – Вон гора. Большая. Места много.
Он развернулся и пошел в дом.
Абдул сочувственно вздохнул.
– Привыкай, брат. Тут все настоящее.
Его оставили одного. Он сидел на железной кровати в своей келье и смотрел на узоры на ковре. Олени все так же бежали от хищника. Он чувствовал себя этими оленями. Только бежать было некуда. Вокруг были горы. Снаружи доносились незнакомые звуки: скрип калитки, гортанный разговор, мычание коровы, которую, видимо, гнали с пастбища. Эти звуки были чужими, враждебными. Они подчеркивали его изоляцию.
Он открыл свой чемодан. Внутри, аккуратно сложенные, лежали осколки его прошлой жизни: кислотные худи, рваные джинсы, кроссовки, которые стоили больше, чем вся эта «Нива». Он достал свой телефон. «Нет сети». Конечно. Он открыл камеру и навел ее на себя. Из экрана на него смотрело измученное, грязное существо с безумными глазами. Он попытался выдавить из себя свою фирменную дерзкую ухмылку, но вместо этого получилась гримаса боли.
Ужин. Его позвали в главную комнату, которая была одновременно и кухней, и гостиной. За большим деревянным столом уже сидел Мага. Абдул поставил перед Ганвестом тарелку. В тарелке лежало что-то бесформенное, серое, и плавало в мутноватом бульоне. Рядом стояла пиала с белым соусом.
– Ватафа, это что? – спросил он, с ужасом глядя на еду.
– Это хинкал, – сказал Абдул. – Аварский. Самая лучшая еда на свете.
Ганвест осторожно ткнул вилкой в серое нечто. Оно было упругим. Он посмотрел на Магу. Тот ел руками, с аппетитом, макая куски теста в соус и запивая все это бульоном прямо из тарелки.
– Вилкой не едят, – сказал Мага, не отрываясь от еды. Это была его первая полная фраза за вечер. – Неуважение.
Ганвест вздохнул, положил вилку и, подражая Маге, взял кусок теста пальцами. Он был горячий и скользкий. Он сунул его в рот. Вкус был… никаким. Просто вареное тесто. Он посмотрел на братьев, которые уплетали хинкал так, будто это была амброзия. Он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.
После ужина он вернулся в свою комнату. Солнце уже садилось за гору, и комната погрузилась в густые сумерки. Электричество, видимо, было опцией, которую сегодня не включили. Он лег на жесткий матрас, не раздеваясь. Закрыл глаза. 729 дней. В его голове эта цифра пульсировала, как неоновая вывеска.
Дверь тихо скрипнула. Вошел Мага. В руке он держал старый керосиновый фонарь, который отбрасывал на стены пляшущие, уродливые тени. Он поставил фонарь на пол.
– Ночью шакалы воют, – сказал он. – Не бойся. Они к домам не подходят. Обычно.
Он помолчал, глядя куда-то в темноту за окном.
– Спокойной ночи.
Он вышел, оставив Ганвеста наедине с фонарем, пляшущими тенями и мыслью о шакалах, которые обычно не подходят к домам.
Ганвест лежал, не шевелясь, и слушал, как ночь опускается на аул. Он был в ловушке. И впервые в жизни ему некого было позвать на помощь. Шоу закончилось. Началось выживание.
Обновлено: 23.01.2026