Шли последние дни осени, и Кальдецайт перевалил за середину. Маннслиб прошлой ночью проклял мир своим отсутствием, и над небосводом висело лишь бледное, зловещее сияние ведьминой луны Моррслиб.
Ночь уже вовсю дышала холодным дыханием Ульрика — свирепого Владыки Зимы, — и теперь, когда солнце медленно поднялось над верхушками деревьев, воздух быстро прогрелся. Тепло придало новые силы и бодрствующую ясность путнику, бредущему по дороге между Ворлицем и Дисдорфом.
Юноша был зрелищем редким и неуместным для этих мест. Его щегольские бриджи, изысканный алый бархатный дублет и три массивных перстня на пальцах говорили о таком пренебрежении к собственной безопасности, что любой праздный взгляд скорее задержался бы на них, чем на поношенной коже пыльных башмаков или на вялой, пьяной усталости, с которой этот повеса тащился вперёд.
Черты его лица были резкими, хоть и бледными. Взгляд — колкий, надменный, даже несмотря на тёмные круги под глазами и испарину на лбу.
Над тёмно-русыми бровями красовался берет из той же ткани, что и дублет, украшенный двумя особенно заметными фазаньими перьями. Такая безделица наверняка производила впечатление на средний класс — по крайней мере, на бедных и глупых девиц из его родных кварталов она действовала безотказно.
Солнце поднялось выше, неприятно припекая, когда он наконец увидел первый дом со вчерашнего полудня. Простое деревянное строение: четыре стены да соломенная крыша. Если бы не ограда и несколько хлипких сараев позади, юноша без колебаний принял бы его за конюшню, а не за жильё целой семьи.
Перед домом, на скамье под восходящим солнцем, сидела женщина и вязала. Ее каштановые волосы были спрятаны под простым белым чепцом.
Бросив усталый взгляд через плечо — в тень Рейквальда, — путник решил подойти. Хотя бы затем, чтобы узнать, как далеко его занесло.
— Добрый день, фройляйн, — произнёс он с большей твёрдостью в голосе, чем ощущал в собственных ногах.
Женщина взрогнула, не заметив, как к ней подошли — она была слишком погружена в ремесло. Секундного промедления хватило, чтобы юноша ощутил, как спицы оказываются в его глазах — вот что бывает, оторвав девушек от привычных рутин.
Затем она опомнилась, и страх сменился недоумением.
— Утро доброе, майн херр[1], — ответила она тоном, в котором слышалось крестьянское происхождение, но, что более было удивительно, женщина знала азы этикета.
— Чего надобно?
Он пригляделся к ней внимательнее, прикидывая возраст — не старше двадцати четырёх. Здесь все еще чувствовалась юношеская свежесть, изнуренная ежедневным трудом и тяготами взрослой жизни. К счастью, его ждала иная судьба.
— Ах, да, — произнес он, демонстрируя свое высокомерие. — Боюсь, я изнемог от жажды, а сколько еще предстоит идти — мне неведомо.
Крестьянка уставилась на него с тем же выражением, с каким его профессора когда-то смотрели на одного тилейского студента — простака, неспособного связать и двух слов на рейкшпиле, самом изящном и мужественном языке Старого Света.
— Колодец за домом, — наконец сказала она, поднимаясь со скамьи. — Садитесь. Сейчас вернусь.
Он дождался, пока она скроется в доме, прежде чем тяжело опуститься на скамью, нуждаясь в этом больше, чем хотел бы признать. Сдёрнув с плеча заплечный мешок, он порылся в припасах и вытащил яблоко. Урожай этого года — свежее, лишь немногим подпорченное в трех местах. Вырезав их ножом, он быстро съел остальное.
Он как раз слизывал кисловатый сок с пальцев, когда ощутил рядом чьё-то присутствие. Из дверей выскользнуло маленькое, перепачканное грязью существо с большими, настороженными глазами. Простая детская одежда терялась под слоем засохшей грязи.
Он приподнял бровь, глядя на это создание. Детей он не любил. Его младшему брату, Адальберту, было всего десять, и даже у того имелось редкое для возраста красноречие. А у этого — и близко не было ничего подобного.
Ребёнка вырвал из оцепенения резкий вдох матери, вернувшейся с простой глиняной чашей.
— Руди! — строго сказала она.
Малец, достаточно мудрый, чтобы не испытывать терпение матери, мигом исчез в доме.
— Извините, господин..?
Она запнулась, одновременно извиняясь за поведение юноши и спрашивая.
Путник был поражен своими собственными манерами. Он ведь так и не представился.
— Больштедт. Адебар фон Больштедт, — исправил он это недоразумение, принимая чашу слегка дрожащими руками.
— Благодарю.
Он осушил её почти до дна, прежде чем продолжить.
— Не окажете ли любезность назвать и своё имя?
— Магда Хольцер, — коротко ответила она.
Она стояла, явно чувствуя себя неловко. Фон Больштедт отметил это с мимолётным удовлетворением, а затем, вспомнив отцовские наставления, жестом пригласил её присесть.
— Прошу, фрау[2] Хольцер. Не стоит подобных пустых церемоний.
Некоторое время они сидели молча. Женщина снова взялась за вязание. Он наблюдал за её руками так же, как когда-то наблюдал за матерью, без труда определив, что сие творение предназначалось для того самого неопрятного мальчишки — Руди. Он искренне надеялся, что полное имя ребёнка — Рудольф, и что судьба не была к нему настолько жестока, чтобы оставить лишь это убогое сокращение.
Наконец крестьянка набралась смелости.
— К нам редко захаживают гости вашего… происхождения, герр фон Больштедт.
Ооо, нет. Те самые вопросы.
— Что привело вас сюда, в Рейквальд?
Он сделал вид, что допивает последние капли воды, выиграя себе время. Что сказать? Что ему претит быть третьим сыном? Что он зарезал старшего брата будучи пьяным и бежал из Альтдорфа? Что попытался добраться до Нульна, но был выброшен посреди глуши, когда кучер не досчитался положенных шиллингов3?
Нет, нет, нет. Истину, как и положено, не должны знать массы.
— Я здесь, чтобы последовать примеру чуда божьего, фрау Хольцер, — произнёс он.
— Я отправился в путь, подобно нашему возлюбленному владыке Зигмару. Узреть его владения, помочь его народу, вкусить долю приключений, прежде чем принять на себя семейные обязанности.
Он устремил свой взгляд в небо, надеясь, что жгучая боль в глазах поможет ему, и эта леди поверит его словам.
К его удивлению, Хольцер перестала вязать. Она посмотрела на него с благовеенным трепетом. Но даже так, в ее глазах прослеживалось недоверие.
— Если бы только все... знатные господа были подобны вам...
Ей было тяжело найти подходящие слова.
— Зигмар свидетель, Империи было бы от этого только лучше. — продолжила она.
— Значит, держите путь на юг, в Кемпербад?
Он едва успел сообразить, как она уже заговорила с воодушевлением, от которого ему стало не по себе.
— Муж мой отвезёт вас в Дисдорф, как вернётся. Ему не составит труда. Небо свидетель, рейкландцы всегда будут чтить своего покровителя.
Он попытался возразить, но оказался совершенно бессилен перед её рвением помочь «человеку с призванием».
Так он и провёл полдня на хуторе Хольцеров, узнав, что Руди и впрямь обречён носить это проклятое имя, а заодно выслушав историю жизни Магды, ее родни, рассказы о сестре, приглянувшейся юноше, ставшему священником Зигмара, о глубокой религиозности семьи и о том, как соседи обрадуются вестям о дворянине, который всерьёз относится к долгу перед землёй и людьми.
Когда он наконец познакомился с хозяином этого дома — мужчиной крепкого телосложения с усами и рыжеватым оттенком волос, — его предположения о немногословности крестьянок канули в лету. Магда поставила его перед фактом — о необходимости отвезти господина фон Больштедта в Дисдорф.
Мужу нечего было ответить, он лишь извинился за долгое отсутствие, пояснив, что будучи местным егерем, любит лес больше, чем следовало.
Когда солнце перестало слепить так ярко, мужи тронулись в путь на повозке. В тот самый миг, Адебар понял, почему егерь предпочитает тишину внешнего мира собственному дому.
[1] — майн херр (нем. mein Herr ) — господин, сударь. В контексте произведения решил оставить в таком варианте.
[2] — фрау (нем. Frau) — госпожа или женщина.
[3] — шиллинг — валюта
Обновлено: 21.01.2026