Глава 2 — Глава 2. Бродячий пёс.

**Глава 2. Бродячий пёс.** До восьми лет Мяо Цзинь жила в провинции Чжэцзян. Её родной городок — небольшой посёлок в горах на стыке севера и юга: там хребты тянутся один за другим, а времена года сменяются отчётливо — зима сурова, лето жаркое. Родители её давно развелись. Единственная семейная фотография была сделана, когда ей исполнилось два года. На снимке было трое людей на потрёпанном студийном фоне: все трое с непроницаемыми лицами. Маленькая Мяо Цзинь — крошечный комочек в безвкусном персиково-розовом платьице из органзы, с красной точкой на лбу — смотрела в объектив с растерянным недоумением. По обе стороны от неё — родители, чьи черты уже размылись временем, но сквозь эту нечёткость всё ещё угадывались их юношеская красота и привлекательность. После той самой семейной фотографии семья и распалась. Мяо Цзинь осталась с матерью, Вэй Минчжэнь, но ненадолго: вскоре её отправили в деревню, к бабушке по материнской линии, где она и выросла. Её мать вышла замуж из-за незапланированной беременности — ей тогда едва исполнилось двадцать. Работала она продавщицей в местном магазине одежды: была красива, любила погулять, повеселиться и легко привлекала внимание мужчин — разведена она была или нет, ухажёры всегда находились. На дочь у неё почти не оставалось ни времени, ни сил. Через несколько лет началась волна миграции на заработки в прибрежные регионы, и Вэй Минчжэнь уехала вслед за очередным бойфрендом. Каждый раз она возвращалась одетой по последней моде, ослепительно нарядная и полная городского шика. Бабушке она оставляла деньги на жизнь — немного, но вполне достаточно, чтобы Мяо Цзинь ни в чём не нуждалась. На самом деле должна была быть ещё одна статья доходов — алименты от родного отца. Первые два года они действительно приходили, но потом он уехал в Синьцзян, где вскоре женился и завёл новую семью. Расстояние было огромным, связи с родным краем постепенно оборвались — и вместе с ними исчезли и деньги, и всякие известия о нём. Со стороны бабушки тоже были родственники, но у них и своих забот хватало; они давно уже не поддерживали никакого общения, и помощи от них ждать не приходилось. Так Мяо Цзинь и росла как трава на дворе. Её мать, Вэй Минчжэнь, всё это время жила далеко — в прибрежных городах. Только когда бабушка умерла от болезни, а Мяо Цзинь пора было идти в подготовительный класс, девочку отправили жить в небольшой городок к тёте. У тёти было двое своих детей — старшая дочь и младший сын. По возрасту все трое были почти ровесниками и учились в одной школе, так что, хочешь не хочешь, проводили время вместе. Те тёплые дни, проведённые вдвоём с бабушкой, были нежными и пронзительно короткими. Но Мяо Цзинь тогда была слишком мала, чтобы запечатлеть их в памяти — остались лишь смутные отголоски голоса, запаха и прикосновений. А вот время, проведённое в доме тёти, она уже помнила отчётливо: ей тогда исполнилось где-то шесть лет, и память её работала на отлично. Не то чтобы чувствительность у неё была чрезмерной.. Просто обстоятельства сложились так, что этот период остался в душе как нечто напряжённое, даже грустное. Тётя не была жестокой и уж тем более никогда не издевалась над ней— просто жила по средствам, как многие: ежедневные хлопоты, усталость, вечные заботы о хлебе насущном. В таком доме для чужой девочки естественно не находилось особого места — ни злобы, ни обид не было, но искреннего тепла тоже не было. И всегда была дистанция: тонкая, почти незаметная, но ощутимая. Особенно ярко это проявлялось в мелочах. У двоюродной сестры и брата на шее всегда висели ключи от дома — блестящие, надёжные, как символ принадлежности. А у Мяо Цзинь ключа не было. И если она возвращалась домой, а дома никого не оказывалось, ей оставалось только садиться на ступеньки у входа и ждать — в любую погоду, в любое время дня. Особенно глубоко в памяти отложился один случай: тётя с мужем и детьми внезапно уехали в деревню на похороны родственника и, в спешке, совершенно забыли, что у Мяо Цзинь нет ключа. Девочка вернулась из школы голодная и до девяти часов вечера сидела на холодной ступеньке у входа, не зная, что делать. Хорошо, что соседка, проходившая мимо, заметила её и, сжалившись, увела к себе на ночь. Когда тётина семья вернулась и узнала, что Мяо Цзинь ночевала у соседей, никто даже не обмолвился ни единым словом утешения — будто всё было в порядке, будто ничего и не случилось. За обеденным столом, где эти четверо оживлённо болтали, смеялись и делились новостями, Мяо Цзинь всегда молчала — и этого словно никто и не замечал. Из лакомств, что появлялись на столе, самые вкусные кусочки всегда доставались «своим» детям , а она сидела в сторонке, не смея даже попросить. Она делила комнату с двоюродной сестрой, но больше напоминала прислугу, чем родственницу. Всё, что покупалось нового, шло сначала сестре и брату — а уж потом, если оставалось что-то, возможно, и ей. Она стелила обе постели, стирала одежду, свою и сестры, мыла посуду, подметала пол. Когда брат с сестрой спорили какой канал смотреть по телевизору, и начинали ругаться, между ними даже драка порой вспыхивала — но Мяо Цзин могла лишь молча наблюдать со стороны. Ни о каком её праве выбора и речи не шло. После смерти бабушки Вэй Минчжэнь и вовсе перестала навещать родной город — приезжала всё реже и реже. Зато деньги на содержание присылала исправно, даже щедро. Тем не менее, Мяо Цзинь по-прежнему донашивала старые вещи двоюродной сестры — платья, кофты, обувь… В доме две девочки, младшая ходит в одежде старшей — что в этом странного? Так все и считали. Но в тот зимний визит Вэй Минчжэнь сама всё увидела. Она приехала сияющая — с ног до головы в новом, модном, нарядном, точно сошедшая с обложки яркого глянцевого журнала. А её дочь стояла перед ней в старых туфлях, подошвы которых уже продырявились насквозь, а пальцы торчали наружу. Щёки, уши, руки и ноги у девочки покраснели от мороза — да и вообще были сплошь мозоли да трещины. Все вокруг говорили: «Да она сама виновата — лезет и лезет в холодную воду, ни в какую не хочет тёплую одежду надевать». Но мать-то знала: они с дочерью — как две капли воды. Обе до ужаса боялись холода. А зимы на родине — суровые, с настоящим снегом. В домах ни батарей, ни кондиционеров — только чадящая угольная печка да молчаливая надежда, что морозы когда-нибудь отступят. Пусть между ними и не было тёплой привязанности, но, увидев это маленькое, бледное, обиженное личико — нахмуренное, будто застывшее в молчаливом протесте, — Вэй Минчжэнь всё же почувствовала боль в груди. Она была её матерью.. И, как ни крути, не могло не сжаться её сердце.. В последние годы Вэй Минчжэнь то и дело меняла женихов, но ни за кого не выходила замуж. На самом деле, работала она мало — в основном жила за счёт мужчин. Жизнь шла легко и приятно, но сбережений она почти не накопила, да и внешность уже была не та, что в двадцать с небольшим: свежесть тела увяла, румянец потускнел. Зато она умела себя подать — яркая помада, модные наряды, изящная походка… В ней всё ещё чувствовалась та самая женская прелесть, что не меркнет с годами, а лишь приобретает глубину. С возрастом в ней крепла мысль: пора найти надёжного человека, с которым можно провести остаток жизни. И, коснувшись глазами дочери, она вдруг ощутила тревогу — если оставить Мяо Цзинь тут одну, та, быть может, возненавидит её навсегда. Лучше уж взять с собой. Но подходящий мужчина — редкость. Надо и условия учесть, и взгляды на жизнь сравнить. Вэй Минчжэнь прожила несколько месяцев на родине — и вдруг неожиданно уехала в город с названием Тэнчэн. Всё началось с переписки в телефоне: она познакомилась с мужчиной из другого города — южнее, чем провинция Чжэцзян, да и сам город там явно был побольше, да поперспективней. Разговоры шли легко, будто их души давно знали друг друга. Мужчина был с хорошим достатком: жил в многоквартирном доме, работал на государственном предприятии — «железная миска с риском» была ему обеспечена. Образованный, аккуратный, приятной наружности. Мяо Цзинь видела его фото: очень благовоспитанный, опрятный, даже немного по-женски утончённый мужчина средних лет. Вэй Минчжэнь прожила в Тэнчэне месяц и вернулась домой — буквально сияющая, с лицом, полным жизни и надежды. Она вприпрыжку бросилась собирать вещи Мяо Цзинь, с восторгом объясняя: «В Тэнчэне климат мягкий — лето длинное, зима тёплая, ватные куртки там не нужны!» Старые зимние куртки, оставшиеся от двоюродной сестры, она просто швырнула к ногам тёти. Та покраснела до корней волос от обиды — но на следующий же день пошла в торговый центр и купила Мяо Цзинь прощальный подарок: платье — настоящее, нарядное и дорогое, не чета прежним обноскам. Мать и дочь сложили свои немногочисленные пожитки и сели на поезд, увозивший их в незнакомый город, к незнакомой семье.. Для Мяо Цзинь это было первое такое большое путешествие в её жизни — и первый выезд за пределы родной провинции. Зелёный поезд протяжно гудел, врезаясь в цепи гор, то и дело ныряя в тёмные тоннели. А она, сидя у окна, затаив дыхание, ждала — не то конца тоннеля, не то чего-то большего.. И вот впереди вспыхивала тонкая полоска света, стремительно разливаясь в простор, и поезд, будто обретая крылья, мчался навстречу неизведанному миру.. Мяо Цзинь сразу влюбилась в саму дорогу.. Её завораживали лица попутчиков — чужие, разные, со своими историями в глазах; мелькали голоса с юга и с севера, с востока и запада. Воздух наполнял аромат горячей лапши из стаканчиков, звонко постукивали маленькие тележки с арахисом и семечками. Поезд то замедлял ход у чужих станций — давая на мгновение взглянуть на незнакомые вывески и людей в иных одеждах, — то вновь ускорялся, унося её всё дальше, будто сама жизнь мчалась мимо окна, не в силах остановиться ни на миг. ******* Тэнчэн. В этом городе деревья — даже простые уличные — были необычайно мощными: стволы узловатые, ветви раскидистые, листва — сочная, тёмно-зелёная, будто налитая жизнью. Здесь всё росло легко и буйно: трава, кусты, цветы — и цвели они долго, пышно, не зная увядания. Влажный, душный воздух был пропитан странным, густым ароматом — чем-то землистым, чуть затхлым, но вдруг, в порывах ветерка, в нём проступала нежная, почти невесомая сладость цветочного благоухания. Мяо Цзинь оправила подол нового платья. Её кожа мгновенно высохла под тропическим зноем — и тут же снова покрылась липкой испариной, будто её обмазали тёплой, невидимой мазью. Никто не приехал их встречать. Мать с дочкой сели в такси и вышли у многолюдного жилого квартала. Вэй Минчжэнь одной рукой крепко держала Мяо Цзинь, другой тащила чемодан. Голова её была поднята, спина выпрямлена — она шла вперёд, не сбавляя шага, сквозь любопытные перешёптывания прохожих, прямо к пятиэтажному дому, где их, быть может, ждала новая жизнь. Мяо Цзинь до сих пор помнила ту картину: все вокруг невольно замирали, провожая их взглядами. Её мать — с ярко-рыжими волосами, в леопардовой тунике, чёрных чулках и остроконечных босоножках на высоком каблуке — выглядела как горделивая пава, расправившая хвост среди серых воробьёв. А сама Мяо Цзинь семенила рядом с аккуратным хвостиком, перевязанным ленточкой, на которой висели две круглые, блестящие, будто настоящие жемчужины. Платье на ней было белое, без рукавов, с мелким фиолетовым цветочным узором, на талии скромно висел атласный бантик, а юбка состояла из трёх слоёв, каждый подшит по краю плотной, волнистой фиолетовой окантовкой. Когда она впервые увидела себя в зеркале, даже сама на миг опешила — будто смотрела на чужую, девочку из другого мира. Вэй Минчжэнь подвела её к двери квартиры на втором этаже и постучала. Дверь открыл мужчина — хрупкий, худощавый, с высоким прямым носом и выразительными двойными веками. Увидев мать и дочь, он мягко улыбнулся и, не говоря лишних слов, взял чемодан: «Приехали? Добро пожаловать, добро пожаловать..» Вэй Минчжэнь незаметно толкнула Мяо Цзинь в бок. «Здравствуйте, дядя!» — тихо произнесла девочка. «Ах, какая умница!» — отозвался он с тёплой улыбкой. Квартира была трёхкомнатная — обе спальни располагались рядом, окнами на восток; балкон смотрел на запад. Посередине — кухня, санузел и просторная гостиная. Всё выглядело довольно просторно и уютно. Мяо Цзинь до сих пор жила только в одноэтажных домах и никогда не видела настоящей квартиры. Под её ногами скрипнули жёлтые деревянные плиточки паркета, а за дверью кухни возвышался белый холодильник — и от всего этого у неё в груди возникло странное, тревожное, но и немного взволнованное чувство: будто она оказалась в совсем ином мире.. В одной из спален стоял белый ящик с клавиатурой и колонками, из которого гулко доносилась музыка. Заметив, как Мяо Цзин с любопытством уставилась на него, Вэй Минчжэнь с гордостью пояснила: «Твой дядя Чэнь — настоящий компьютерный гений. Как сядет за комп — так больше не вытащишь!» Вэй Минчжэнь уже месяц жила здесь, пока «присматривалась», и теперь чувствовала себя как дома. Без тени смущения она принялась распоряжаться, будто хозяйка: велела Мяо Цзинь снять обувь и надеть тапочки, тут же отправила мыть руки, усадила на диван, а затем направила на кухню — вскипятить воду и заварить чай. Заодно поинтересовалась, что они будут на обед: она может и сама приготовить, и сходить в ближайшее кафе, если все устали. Мужчина — Чэнь Либинь, сотрудник местного энергосбыта — вел себя вежливо и доброжелательно. Включил телевизор, вложил пульт в ладонь Мяо Цзинь и даже поболтал с ней немного. Он рассказал, что его первая жена ушла из жизни несколько лет назад, остался сын — Чэнь И, на два года старше Мяо Цзинь, сейчас он учится в четвёртом классе. Раз уж девочка переехала сюда вслед за Вэй Минчжэнь, он уже позаботился о переводе — теперь они с Чэнь И будут ходить в одну и ту же школу. Мяо Цзинь смотрела на него своими ясными, прозрачными, как родник, глазами и послушно кивала: «Хорошо… Понятно… Спасибо, дядя». Вскоре Чэнь Либинь тихо удалился в свою комнату и уселся за компьютер. Через несколько минут Вэй Минчжэнь принесла ему чашку чая, присела на подлокотник кресла рядом и что-то тихо прошептала ему на ухо. Потом дверь в комнату мягко закрылась, оставив Мяо Цзинь одну в гостиной с телевизором. Девочка начала внимательно осматривать квартиру. В доме чувствовалась некоторая небрежность в уборке, но в деталях всё же угадывался пока еще неясный ей до конца, но всё же уловимый вкус и утонченность. Чайник и кружки на столе были изысканные, с тонким фарфоровым блеском. Покрывало на телевизоре — не простое, а вышитое вручную, с аккуратными кисточками по краю. На стене висели рамки с картинами, написанными размытыми, мечтательными красками акварели, — Мяо Цзинь не понимала, что на них изображено, но чувствовала странную мягкую грусть. А в пустом, запылённом шкафу на полке ещё сохранилось несколько фарфоровых куколок — милых, с округлыми щёчками и добрыми глазами. Всё это — тихо, почти незаметно — хранило следы прежней хозяйки. Мяо Цзинь даже не знала её имени, но инстинктивно чувствовала: здесь когда-то жила женщина, чья душа оставила после себя тепло, изящество и невидимый, но осязаемый отпечаток. Вэй Минчжэнь вышла из комнаты, поправив густые завитушки, которые явно побывали под умелыми руками парикмахера. Чэнь Либинь всё ещё сидел за компьютером, не отрываясь от экрана. «Он сейчас на бирже, в торгах участвует,» — пояснила Вэй Минчжэнь, поправляя помаду в зеркальце. — «Пойдём со мной вниз? Куплю кое-что готовенького». Мяо Цзинь не отрывала взгляда от экрана телевизора и ничего не ответила. Лишь спустя мгновение, услышав щелчок захлопнувшейся двери, она опомнилась — мать уже ушла. Первый обед они ели дома: на столе появились и готовые закуски с уличного лотка, и свежеприготовленные горячие блюда, а также бутылка белого вина. Всё было уже разложено, все готовы были брать палочки — как вдруг дверь открылась. На пороге стоял мальчик, весь в поту от игры, и, не спеша, принялся переобуваться. Увидев за столом незнакомых людей, он лишь мельком моргнул, не выказав ни тени удивления, ни растерянности. Спокойно подошёл, наложил себе риса и уселся за стол, будто ничего необычного не произошло. Мальчик был необычайно красив: белая хлопковая рубашка с короткими рукавами, несмотря на пятна пыли и желтоватый оттенок на спине, лишь подчеркивала его стройность. Когда он опускал длинные ресницы, казалось, что весь он — чистый, почти прозрачный. Но стоило ему поднять взгляд — и в глазах мелькала дерзость, упрямство и что-то твёрдое, как камень. Такой в детской компании явно не из тех, кого можно задирать без последствий. «Это мой сын, Чэнь И,» — представил его Чэнь Либинь. «Здравствуй, Гэгэ,» — тихо сказала Мяо Цзинь. «Зовите её просто Мяо Цзинь,»— добавила Вэй Минчжэнь. Чэнь И, не отвечая, с наслаждением жевал куриные лапки с уличного лотка — щёки его то и дело надувались, а потом он без малейшего стеснения выплюнул обглоданные кости прямо на стол. Всё это он делал с таким видом, будто приличий и правил поведения для него не существовало вовсе. Чэнь Либинь сидел, опустив голову, и неторопливо потягивал вино. Вэй Минчжэнь, будто ничего не заметив, весело стала предлагать: «Ну же, ешьте, не стесняйтесь! Всё вкусное, всё свежее!» В те годы Мяо Цзинь была неказистой: волосы — сухие, спутанные, тело — худое и угловатое, вся её внешность и осанка напоминали маленькую старушку, застывшую в бесчувственном оцепенении. Но глаза у неё были прекрасные — чистые, спокойные, словно прозрачный родник. В них не было и тени той вульгарной яркости, что бросалась в глаза у Вэй Минчжэнь. Её нос и губы уже обещали будущую красоту — Мяо Цзинь была настоящей «заготовкой» красавицы, ей просто нужно было повзрослеть и расцвести. Мяо Цзинь было восемь лет, а Чэнь И — десять. Она училась во втором классе, он — в четвёртом. Разница в возрасте составляла всего шестнадцать месяцев, хотя и казалась больше. День рождения Чэнь И приходился на 24 декабря; запомнить эту дату было нетрудно — позже, когда Рождество и канун Рождества в Китае превратились в неофициальный День святого Валентина, дата стала особенно приметной. Мяо Цзинь появилась на свет шестнадцать месяцев спустя — 19 апреля. Чэнь И пошёл в школу на год раньше положенного: на собеседовании при поступлении в начальную школу он отвечал так быстро и остроумно, что его приняли досрочно. В квартире было всего две спальни, поэтому Мяо Цзинь пришлось делить комнату с Чэнь И. К счастью, помещение было вытянутым и довольно просторным: внутрь легко втиснули ещё одну односпальную кровать. Две кровати разделял письменный стол, а между ними протянули занавеску. У Мяо Цзинь оказался уголок у окна, а Чэнь И спал снаружи — ближе к двери. По вечерам, когда опускалась занавеска, жить в такой обстановке, хоть и тесновато, но можно было. Всю остальную мебель — шкаф и письменный стол — они делили пополам, чётко разграничив свои территории. Взрослые разделили их пространство, и Мяо Цзинь аккуратно разложила свои немногочисленные вещи. Она собиралась убрать канцелярку и тетради из портфеля в ящик стола рядом со своей кроватью. Чэнь И тоже был в комнате. Увидев, как она потянулась к ящику, он вдруг шагнул вперёд — всего два быстрых шага — и резко, со льдом в глазах и злобой на лице, со всей силы пнул её в лодыжку. От боли Мяо Цзинь всхлипнула, слёзы хлынули из глаз, и она судорожно поджала ногу, скорчившись у края стола, — рот уже раскрылся в немом крике боли, но Чэнь И тут же молниеносно зажал ей губы ладонью, заглушив вырвавшийся вскрик в самую последнюю секунду. Она слышала, как Чэнь Либинь и Вэй Минчжэнь разговаривали в гостиной и чувствовала запах его ладони — густую, тошнотворную смесь ржавчины, грязи, прогорклого мусора, сухих корней трав и жирного запаха жареной курицы. От этого зловония её передёрнуло — хотелось поскорее отвернуться и убежать. «Если осмелишься проговориться — прикончу,» — прошипел он ей на ухо, стиснув зубы так, что слова будто скребли по горлу, вызывая леденящий страх. Хрупкое тело Мяо Цзинь сотрясалось от страха. Вечером, искупавшись, все разошлись по спальням. Двери обеих комнат давно закрылись. Мяо Цзинь, освещённая лунным светом, тихо растирала фиолетовый синяк на ноге. Она лежала неподвижно, не в силах уснуть, потом медленно перевернулась на бок. Сквозь узкую щёлку в занавеске она увидела Чэнь И: он лежал на боку, закутав в одеяло лишь голову, спиной к ней. На нём была белая майка и короткие шорты до колен; всё его тело было согнуто кольцом, а выступающие кости плеч — худые, угловатые — напоминали немую одинокую скалу в ночи.