**Глава 4. Самый ужасный Новый год.**
Сяоци провела в Янчэне всего десять дней — и ни разу не вышла за ворота усадьбы Ли.
После того как она тщательно пересчитала и оформила всё имущество покойной молодой госпожи, целый день она умоляла няньку Ван: пусть хоть Цинлян сходит проведать Юаньжэня и Цзяцзи. Наконец та неохотно согласилась — но лишь под строгим присмотром двух доверенных слуг.
Больше ничего не оставалось. Сяоци собрала два аккуратных свёртка — один с дорогими лекарствами и чистым бельём для брата, другой — с такими же лекарствами, но чуть поменьше, и парой новых носков для Цзяцзи — и вручила их Цинлян перед выходом.
По словам Цинлян, Юаньжэнь и Цзяцзи чувствовали себя неплохо. Тюрьма оказалась чистой, на них не было ни следа побоев — явно, кто-то внутри присматривал за ними.
В тот же день в усадьбу приехал старший сын рода Ву, Ву Цзяйинь. Но при няньке Ван особо не поговоришь — она стояла рядом, как изваяние, не сводя с них глаз. Тем не менее, он успел шепнуть ей главное:
«Не тревожься. Дело почти расследовано. Скорее всего, их выпустят до Нового года или сразу после. Только насчёт сохранения должности… этого никто не обещает».
Эти слова хоть немного сняли гнетущую тяжесть с сердца Сяоци. Должность — дело второстепенное. Главное — чтобы брат остался жив. А пока он цел, есть и надежда на будущее, и на новые должности.
Раз уж Ву Цзяйинь был в Янчэне, и приехал сам, Сяоци воспользовалась моментом и заговорила о приданом молодой госпожи.
Тот ответил без тени сомнения:
«Бабушка сказала ясно: это приданое предназначено было вам обеим — тебе и старшей сестре. Чэнцзюнь уже нет, но ты осталась. Значит, распоряжайся им сама».
Другими словами — всё теперь её.
У Сяоци внутри всё сжалось. Она-то прекрасно понимала: «берёшь чужое добро — платишь своей кровью». Эти деньги и вещи — не подарок, а цепь. Но сколько ни уговаривала Ву Цзяйиня передумать, он лишь повторял одно и то же:
«Это воля бабушки».
А кое-что насторожило её больше всего: в разговоре он называл её… «младшая сестрёнка» (сяо мэй).
Она едва сдержала гримасу. Она ведь дочь побочной ветви, почти чужая. Он никогда её не жаловал — не обижал, но и не замечал.. А теперь он, старший сын первой ветви, наследный сын рода Ву, вдруг заладил «сестрёнка», «сестрёнка»…
Неизвестно, как ему удалось заставить себя произнести это слово, но от одного этого звука у неё внутри всё перевернулось.
Проводив Ву Цзяйиня, Сяоци собрала ещё немного одежды и вновь попросила няню Ван отправить их Юаньжэню. Та на сей раз явно потеряла терпение и устроила ей долгую наставительную беседу: «За каждым шагом нашего дома следят сотни глаз — и чем меньше будет поводов для сплетен, тем лучше!» Однако, несмотря на эти слова, в конце концов всё же распорядилась передать посылку.
Сяоци была искренне ей благодарна. Она уже поняла: старая нянька вовсе не злобная ведьма — просто верно служит своему господину и всему роду Ли.
Они покинули Янчэн на следующий день после праздника Малого холода.
Тот самый «муж-господин» даже носа своего не показал — ни попрощаться не заехал, ни распорядиться. Спрашивать о нём было неудобно, да и незачем.
Под непрекращающийся поток наставлений няньки Ван, Сяоци занялась выбором двух служанок, чтобы те остались в его внутренних покоях.
И вот тут началось самое забавное: ни одна из девушек — ни те, что приехали с покойной госпожой, ни слуги из столичной усадьбы Ли — не желали оставаться. Все как будто сговорились: глаза опускали, головы воротили, за животы хватались.. Отговорки сыпались одна за другой.
*«Люди-то всё видят,»* — подумала Сяоци с горькой усмешкой. — *«Значит, этот Ли Чу и правда кусачий изверг, а не человек»*.
В итоге пришлось уговаривать, чуть ли не обманом заманивать — обещать лишнюю монетку, лучшую комнату, личную защиту от старшей няньки. Только так удалось уговорить двух бедолаг.
Когда это дело наконец решилось, все вздохнули с облегчением — и выдвинулись на юг.
*******
К тому времени, когда они вернулись в столицу, зима уже полностью вступила в свои права — мороз сковал реки, а дворы покрылись плотным слоем инея.
Нянька Ван управляла огромным особняком, десятками служанок и прислужниц. Хотя внешние дела были не в её ведении, все подарки и ответные жесты по случаю различных праздников проходили только через неё, особенно в канун такого большого праздника, как Новый год, — и иногда ей катастрофически не хватало рук.
Согласно своему статусу наложницы, Сяоци могла бы помогать семье мужа в некоторых официальных делах, но старая нянька не доверяла ей, да и она сама была не прочь жить не сильно напрягаясь. Но она добровольно взяла на себя работу из швейной мастерской и уединилась с рукоделиями в своём дворе — по крайней мере никто не скажет, что она нахлебница и лентяйка, прожигающая дни в безделье.
«Госпожа!» — ворвалась в покои Цинлян, придерживая у пояса туго набитый кошелёк, и от волнения чуть ли не подпрыгивая. — «То, что мы в прошлый раз отправили в лавку «Лунный шёлк» («Юэсюйчжай»), продали!»
Если бы не чёлка, её брови, наверное, улетели бы уже прямо в потолок.
Внутри, у низкого столика, стоявшего прямо на тёплой лежанке-кане, сидели двое: Сяоци и Хунфу — старшая горничная четвёртой госпожи Ву. Когда молодая госпожа Ву выходила замуж, она привезла с собой четырёх доверенных служанок: Хундань, Хунфу, Цинчжу и Цинсуй. По правилам, Сяоци, будучи всего лишь наложницей, не имела права держать при себе столько прислуги. К счастью, Хундань уже вышла замуж и просто отправилась к мужу. Родители Цинчжу и Цинсуй служили в семье Ву, и они сами попросили Сяоци отпустить их домой — и вернулись к своим семьям. Осталась лишь Хунфу: у неё не было ни отца, ни матери, а единственный брат был бездельником и пьяницей. Предполагая, что дома её ждёт лишь беда, она сама попросилась остаться рядом с Сяоци.
Увидев, как Цинлян ворвалась в покои без стука и с шумом, Хунфу нахмурилась:
«Уже дважды за такое попадала, а всё равно не научилась! Если кто-то со стороны увидит — донесёт няне Ван, и нашей госпоже опять достанется за твою несдержанность».
Из-за прежней разницы в положении в доме Ву, Цинлян всегда чувствовала себя перед Хунфу «как без костей» — слабой, ничтожной. Но она и правда была несдержанной и часто нарушала правила. Оставалось только терпеть выговоры и учиться:
«Сестра Хунфу, прости меня на этот раз! Больше не посмею!»
С этими словами она осторожно прикрыла дверь, сняла кошель с пояса и высыпала все деньги на столик.
Даже Сяоци, не говоря уже о Хунфу, удивилась при виде такой суммы:
«Да это же целое состояние!»
Хунфу тут же отложила свою работу и склонилась к столу:
«Неужели?..Тут же то ли три, то ли четыре ляна?!»
«А то!» — весело засмеялась Цинлян, выставив вперёд четыре пальца. — «Ровно четыре ляна!»
С этими словами она вытащила из поясной сумки маленький свёрток и положила на стол:
«Это нам прислал второй управляющий лавки — золотые и серебряные нитки. Говорит, Новый год на носу, все большие дома в городе заказывают парадные одежды и подарки, работы невпроворот. Просит помочь. И ещё сказал: тех вееров с вышивкой, что делала госпожа в прошлый раз, они возьмут сколько угодно. Цену можно обсудить».
«Всё-таки столица — это вам не провинция,» — сказала Хунфу, аккуратно складывая мелкие серебряные монетки в шкатулку для денег. — «В Юйчжоу мы делали вещи не хуже этих, да только попадались на удочку всяким жадным лавочникам».
У таких служанок, как они — приближённых к госпоже, — всегда находилось немного свободного времени, и поделки на сторону были почти общепринятой практикой. Даже сама Сяоци этим занималась — все об этом знали, но делали вид, что нет.
Они вовсю обсуждали заработки, как вдруг за дверью послышался шум. Хунфу и Цинлян мгновенно бросились убирать со стола «улики», а Сяоци поспешно спрятала вышивку под подушку.
«И чего это вы заперлись? На дворе белый день!» — раздался зычный голос няньки Ван. Она распахнула дверь и стремительно вошла, неся за собой запах солнца и мороза, а за ней следом шли несколько незнакомых женщин.
«Госпожа боится холода,» — пояснила Цинлян, торопливо расчищая место и усаживая няню Ван у столика на тёплом кане.
Хунфу тут же подала ей ручную грелку.
***«紫金小手炉» (zǐjīn xiǎo shǒulú) — «пурпурно-золотая грелка» Роскошный аксессуар знатных дам: миниатюрная медная печь с золотой инкрустацией, наполненная тлеющим углём. Пурпурный цвет символизировал высокий статус.***
Сяоци уже начала подниматься, чтобы поклониться, но нянька Ван мягко, но уверенно надавила ей на плечо:
«Сиди».
В комнате воцарилась гнетущая тишина.
Нянька Ван медленно оглядела тесное внутреннее помещение, потом перевела взгляд на Хунфу и Цинлян. Обе служанки замерли, не смея даже дышать глубоко — боялись, что малейшая оплошность обернётся наказанием.
Няня Ван славилась суровостью в управлении домом — и наказывала по-настоящему жестоко. Совсем недавно она изгнала двух горничных с переднего двора, заподозрив их в воровстве, предварительно назначив каждой по 30 ударов батогами, раздев во время наказания догола, да еще и перед всей челядью. И даже заставила Хунфу с Цинлян прийти и наблюдать за наказанием. От этого зрелища Цинлян две ночи подряд не могла уснуть от кошмаров. С тех пор, как только она видела няню Ван, тут же вытягивалась в струнку и цепенела от ужаса.
Увидев, как почтительно застыли обе служанки, няня Ван, похоже, осталась довольна. Её взгляд скользнул на Сяоци. Уже полгода эта девочка вела себя тихо и послушно, хорошо справлялась с делами в швейной, аккуратно выполняла работу — благодаря ей в этом году даже удалось изрядно сэкономить на вышивке для дома.
«Это тетушка Люй из швейной мастерской «Цяньчжай»,» — сказала она, указывая на полную, добродушного вида женщину в синем халате. — «Самая известная портниха в столице. Половина женских одежд в знатных домах шьётся её руками. Привела её, чтобы она сшила тебе пару новых нарядов, госпожа».
«Что?!» — не только Сяоци, но и Цинлян с Хунфу чуть челюсти не отвесили. «Она… она… что это значит?»
«Несколько дней назад пришло письмо от молодого господина,» — сказала няня Ван. — «Он пишет, что скоро вернётся. А до Нового года рукой подать — в каждом доме устраивают пиры один за другим, и на многих из них обязательно должна присутствовать женщина из семьи».
Она вздохнула. По правде говоря, на такие мероприятия должна была бы выходить настоящая госпожа — законная жена. Но сейчас в доме Ли из женщин молодого господина имеется только эта девчонка. Придётся использовать её, хоть и как «мёртвую лошадь, которую всё равно тащат в бой» . Даже если статус наложницы ничтожен — всё же это лучше, чем посылать на такие пиры старую няньку вроде неё.
***死马当活马医 - лечить мертвую лошадь как будто она живая, обр. предпринять отчаянную попытку, не сдаваться до последнего, идти на крайние меры.***
«Я уже пригласила двух наставниц из Императорского дворца. Говорят, их услуги сейчас нарасхват в знатных домах.. Эти две придут сегодня днём. Ты будешь учиться. И учиться хорошо. Чтобы хоть как-то лицо семьи сохранить».
Сяоци хотела было отказаться, но няня Ван тут же нахмурилась. Это было не просто поручение — это было повеление Ли Чу, связанное с репутацией всего дома. А значит «выполни или умри».
И вот — наступил для Сяоци самый ужасный, самый мучительный Новый год за все её жизни..
После более чем месяца жестоких тренировок всё тело у неё покрылось синяками, особенно колени — одну лишь технику правильного земного поклона она отрабатывала больше суток. А уж про осанку, посадку, манеру есть, пить чай и вино, даже про каждое движение бровей и уголков губ — и говорить страшно. *«Вот оно, „феодальное дерьмо“, про которое в прошлой жизни в учебниках писали,»* — с горечью думала она. — *«И правда дерьмо. Просто гроб, в который насильно вгоняют человека!»*
«Госпожа, вставайте, пожалуйста,» — ласково уговаривала Хунфу кого-то, как маленького ребёнка, — «люди из ювелирной лавки «Шаньбаочжай» уже пришли. Надо выбрать что вам будет по душе».
Этот «кто-то» — была, конечно, Сяоци. Она была так вымотана, что даже веки поднять не могла. Каждая кость ныла, каждая мышца горела. Вчера вечером те две наставницы заставили её стоять в «воинской стойке» до полуночи, а на пятом барабане (в три часа утра) уже вытащили из постели — расставлять сервировку на столе. Хотя она выполняла всё безупречно, они всё равно заставляли повторять снова и снова, без конца.
***«Воинская стойка» — метафора для мучительно строгой, неподвижной позы, требующей полного самоконтроля и выносливости. Отсюда и усталость Сяо Ци: стоять так всю ночь — настоящее истязание.***
«Хунфу, выбери сама,» — пробормотала она из-под одеяла. — «Всё равно это не моё, после праздника заберут в кладовую семьи. Просто возьми самые дорогие — не ошибёшься».
Хунфу хотела ещё что-то сказать, но вдруг взгляд её скользнул к двери — и она мгновенно замерла, будто лёд пронзил её насквозь. Даже дышать перестала от испуга.
Ли Чу только что вернулся в усадьбу. Няня Ван сообщила, что лавка «Шаньбаочжай» прислала немало украшений, и велела ему лично выбрать пару вещей: он значился в списке приглашённых на императорский пир, а там нельзя было выглядеть небрежно. Понимая, что это то, что всё равно не избежать, он послушно последовал за слугой — думал, поведут в главный двор. Но оказалось — они пришли в её покои.
Едва переступив порог двора, он увидел толпу слуг с ящиками всех размеров, стоящих в ожидании. Брови его мгновенно сошлись на переносице.
*«Опять то же самое»,* — подумал он с раздражением.
Точно так же было, когда Ву Чэнцзюнь впервые приехала в дом Ли — сразу же началась эта суета с драгоценностями, будто невеста из провинции боялась, что её примут за бедноту.
Видно, в семье Ву из Юйчжоу воспитывают девушек без всяких различий — и законнорождённых, и побочных учат одному и тому же. А вернее — не учат!
Он бросил грозный взгляд на Хунфу — мол, разбуди её.
Хунфу, в панике, дернула Сяоци за плечо с такой силой, будто вытаскивала её из колодца.
Из-под одеяла донёсся тихий стон. Оно зашевелилось, потом из-под края медленно показались две нежные белые ручки. Пробираясь к голове, они поскребли ногтями подушку — словно в последней попытке отсрочить неизбежное, — и лишь затем, крайне неохотно, Сяоци села.
Плечи у неё были поникшими, глаза прищурены, словно свет был ей пыткой. Нащупывая одежду, она бубнила, зевая:
«Сегодня няня едет в загородное поместье снимать пробу с вина этого года — не забудьте отправить ей новые меховые наколенники и муфту. А тем двум наставницам из восточного двора обязательно передайте наше домашнее виноградное вино — да побольше! Заметила, после вина они куда мягче становятся... И ещё — пока няни нет дома, пусть Цинлян скорее отнесёт те вышитые веера в лавку «Лунный шёлк». Опоздаем — и все знатные дома уже запасутся подарками, а цены упадут».
Хунфу чуть не застонала от отчаяния — ей так и хотелось снова накрыть госпожу одеялом.
«Госпожа, поторопитесь! Не заставляйте генерала ждать!»
Сяоци растерянно взглянула на неё.
Хунфу отчаянно подмигивала и косила глазами в сторону двери.
*«Опять меня поймали на месте преступления»*, — подумала Сяоци. Такое с ней уже бывало. Главное правило — не паниковать и не встречаться взглядом с тем, кто тебя застукал. Иначе будет вдвойне неловко.
К счастью, Ли Чу, похоже, не собирался устраивать ей разнос при стольких посторонних. Всё-таки «семейный позор» не выносят наружу.
Как только он отвернулся, обе — и госпожа, и служанка — одновременно выдохнули, будто их только что выпустили из тисков.
«Ты бы хоть предупредила!» — шепотом прошипела Сяоци.
«Я и хотела!» — с тоской ответила Хунфу. — «Да вы же даже не смотрели в мою сторону!»
После всей этой суматохи они, наконец, величественно и плавно вошли в главный зал — как две настоящие дамы из высшего света.
Хозяин дома уже выбрал то, что ему было нужно — в основном поясные пряжки, головные украшения и нефритовые подвески.
Сяоци мельком взглянула на его подборку: всё дорогое, со вкусом. Видно, денег у него было хоть завались. Тут ей вспомнились те две пары сапог, что она недавно сшила ему, но так и не украсила. Не задумываясь, она тихонько добавила к его вещам несколько изящных металлических застёжек и брошей для обуви.
Ли Чу заметил это и бросил на неё долгий, пристальный взгляд.
Она тут же опустила глаза.
*«Только бы не подумал, что я заигрываю!»* — мелькнуло у неё в голове.
Если нянька Ван узнает, что она «самовольно проявляет внимание», вся её хрупкая репутация «тихой, скромной и незаметной» рухнет в один миг.
Затем она подобрала ему ещё три перстня-банчжи: два нефритовых — чтобы носить на пирах, и один костяной — для стрельбы из лука. Потом добавила ещё семь-восемь браслетов. Вспомнилось: покойный старый господин каждый год, отправляясь в столицу на благодарственную аудиенцию, вёз их огромными связками — говорили, что раздавал при дворе в качестве подарков. Раз уж у него денег полно, пусть лучше лишнее возьмёт — вдруг пригодится?
***Перстень-банчжи (кит. 扳指, bānzhǐ) — это специальное кольцо, которое надевали на большой палец правой руки при стрельбе из лука в традиционной китайской и маньчжурской культуре.***
***Изначальное назначение:***
***Банчжи изготавливались из прочных материалов — кости, рога, нефрита, серебра, даже слоновой кости — и служили практической цели: защищать палец от трения и порезов тетивой при натяжении лука. В отличие от европейских лучников, которые использовали три пальца, маньчжуры и многие китайские воины натягивали тетиву большим пальцем, поэтому защита была особенно важна.***
***Эволюция:***
***Со временем банчжи превратились из боевого снаряжения в статусный аксессуар.***
***— Императоры и аристократы носили их не для стрельбы, а как символ благородства, мужества и воинской доблести предков.***
***— Материалы становились всё более роскошными: нефрит, агат, золото, инкрустация драгоценными камнями.***
***— Носили их даже на официальных церемониях — как часть придворного наряда.***
Она обошла ящики раз десять туда-сюда, пока наконец не собрала всё, что могла. Она просто не знала, что ещё выбрать.
Ли Чу молча наблюдал. Видел, что она старается — и старается искренне. Возражать против её выбора не стал, лишь отошёл в сторону, устроился поудобнее и время от времени бросал взгляд то на неё, то на отобранные вещи.
Для посторонних — особенно для приказчика из «Шаньбаочжай» — это выглядело совершенно ясно: молоденькая, и такая хорошенькая наложница из рода Ли явно пользуется особым расположением хозяина.
Когда подбор был почти завершён и задача хозяина считалась выполненной, Ли Чу встал, собираясь уйти.
«Генерал, подождите!» — окликнула его Сяоци, когда он уже вышел за дверь. Она взяла из рук Хунфу небольшую деревянную шкатулку и подала ему. — «Это мешочки «Ваньфу», которые велела собрать няня. Сказала, что на императорском пиру вы будете раздавать их дворцовой прислуге. Всего двадцать восемь штук, в каждом по десять золотых слитков.
***«Мешочки Ваньфу» (万福袋, wànfú dài) — это символические подарочные мешочки, которые в традиционной китайской культуре дарят на праздники или особые случаи.***
***Слово «Ваньфу» буквально означает «десять тысяч благословений» или «бесконечное счастье» — это выражение пожелания удачи, процветания и благополучия. Такие мешочки обычно шили из красивой ткани (часто красной, как символ удачи), украшали вышивкой с иероглифами «福» (фу — удача) или «吉» (цзи — благо), а внутрь клали деньги, золотые или серебряные слитки («золотые кэзы» — 金锞子), сладости или другие мелкие ценные предметы. Практика раздачи придворным слугам, тем же евнухам, была частью этикета: знатные гости приносили с собой такие мешочки, чтобы заручиться расположением прислуги, которая могла повлиять на ход событий во дворце — например, быстрее доложить, провести в нужный зал или передать срочное сообщение.***
*«Это же больше моего годового жалованья,»* — мелькнуло у неё в голове — *«Видать, быть евнухом — дело выгодное».*
Ли Чу посмотрел на шкатулку в руках:
«Ты хочешь, чтобы я таскал это с собой?» — спросил он с лёгким раздражением. — «Мне же сейчас снова выходить из усадьбы».
А что ещё оставалось делать? Она ведь даже не знала, кто из его людей заслуживает доверия. Изначально она собиралась отдать готовые мешочки няне Ван — сшила, наполнила золотом и всё упаковала. Но та в последнее время носилась как одержимая, и при одном лишь упоминании такой «мелочи» чуть не начинала срываться на крик: неужели нельзя справиться самой?! Сяоци уже ломала голову, как передать это ему после его возвращения, — и вот, словно небеса смилостивились, он сам пришёл сегодня к ней во двор, выбирать украшения.
«Я… я же не знакома с теми, кто вас окружает,» — робко пробормотала она.
Ли Чу без промедления вернул шкатулку ей в руки и бросил через плечо:
«Отправь кого-нибудь на передний двор, пусть передадут Чжоу Чэну».
Ему предстояло ещё столько дел — он просто не мог задерживаться из-за такой ерунды.
«…» Сяоци смотрела, как его спина исчезает за воротами двора, недовольно поджав губы . Какой же он грубый! Ни грамма вежливости, даже взглянуть по-человечески не удосужился. И ради чего она тогда изводит себя до синяков? Быть наложницей ещё сложнее, чем служанкой!
Она решительно развернулась и направилась обратно к ящикам: сейчас же купит побольше драгоценностей и будет тратить его деньги без зазрения совести. Ну и что, что не её — зато хоть полюбуется, глаза порадует!
*******
В знатных домах под Новый год и впрямь кипела настоящая суета — каждый день проходил в бесконечных приёмах и проводах, в череде приёма подарков и ответных визитов.
Десятого числа двенадцатого лунного месяца праздновался день рождения великого военачальника, тайвэя Гао Ляна.
***«Тайвэй» (太尉) — древнекитайский титул, соответствующий главнокомандующему или министру военных дел.***
Император и императрица-мать прислали ему множество даров, а ещё направили чиновников из Дворцового управления помочь устроить пир — явное свидетельство особой милости со стороны трона.
С такой поддержкой со стороны императорского двора семья Гао могла без колебаний устраивать роскошные пиры и приглашать гостей открыто и щедро.
***В императорском Китае (особенно в эпохи Мин и Цин) роскошные пиры были политически рискованным действием, и не все могли себе это позволить без последствий.***
***Риск обвинения в «заговоре»:***
***Запрет на «частные клики»: Чиновникам и знати запрещалось создавать неформальные альянсы, которые могли угрожать трону.***
***Пир как прикрытие заговора: Собрание гостей из разных кланов могло быть истолковано как тайный сговор против императора (реальные примеры: дело Ху Вэйюна при минском императоре Хунъу, «Дело литераторов» при Цяньлуне).***
***Социальные иерархические ограничения:***
***Законы о роскоши: Регламентировали размер пиров, количество блюд, качество одежды гостей в зависимости от ранга семьи. ****** Пример: При династии Мин чиновникам низших рангов запрещалось подавать на пирах более 4–5 блюд.***
***Приглашение «не тех» гостей: Если на пиру случайно оказывались чиновники враждующих фракций или персоны, замеченные в немилости, хозяин мог быть обвинён в «подрыве государственного порядка».***
***Привлечение внимания к доходам:***
***Вопрос «На какие средства?»: Роскошный пир требовал огромных расходов. Если семья не могла легально объяснить источник богатства (например, земельные владения или торговые привилегии), это вызывало подозрения в коррупции, взяточничестве или контрабанде.***
***Налоговые риски: Богатство, выставляемое напоказ, привлекало внимание налоговых чиновников, которые могли инициировать ревизию доходов семьи.***
***Кто мог позволить себе пиры «без колебаний»?***
***Семьи, связанные браком с императорским кланом.***
***Чиновники, имеющие негласный статус «доверенных лиц императора» (например, генералы, подавившие восстания).***
***Купцы-монополисты, финансировавшие государственные проекты (например, строительство каналов или армии).***
***Семьи, где несколько поколений служили трону без пятен в репутации (накопленный «политический капитал»).***
Ли Чу, будучи командиром элитной императорской гвардии и командующим северной армии, безусловно, значился в списке приглашённых. Более того, к официальному приглашению была приложена личная записка от старой госпожи Гао. Хотя Сяоци не назвали прямо по имени — ведь она наложница, а не законная супруга Ли, — вежливое упоминание «женщины из вашего дома» было вполне недвусмысленным: её статус признали достаточным, чтобы присутствовать на таком мероприятии
Получив приглашение, нянька Ван тяжело вздохнула — и тут же велела позвать Сяоци.
Целый вечер она перечисляла ей все правила поведения, раз за разом повторяя каждую деталь: как кланяться, как держать руки, как отвечать на вопросы, даже как дышать — чтобы не было слышно. Бубнила до поздней ночи, а на следующее утро снова принялась за наставления с самого рассвета.
А после всех этих уроков на обед ей дали лишь пару кусочков рисовой карамели — ведь если наестся слишком много, может понадобиться выйти «по нужде», а для этого придётся пить воду. А пить на таких мероприятиях — непозволительная роскошь для женщин.
Вот так-то и живут знатные дамы — совсем не так легко, как кажется.
***На официальных банкетах, приёмах или церемониях, которые могли длиться часами, дамы высшего общества не имели права покидать зал без крайней необходимости.***
***Туалеты в таких домах находились во внешних дворах, а дама не могла просто так покинуть внутренний зал без сопровождения и объяснения.***
***Поэтому «не пить — чтобы не хотеть в туалет» — это не преувеличение, а реальная практика, описанная в мемуарах, исторических записях и, конечно, в художественной литературе.***
***Выход «по нужде» (в туалет) считался неприличным, грубым и недостойным благородной особы. Даже намёк на это мог вызвать насмешки или потерю репутации.***
***Чтобы избежать такой ситуации, женщины заранее ограничивали потребление жидкости — особенно в день мероприятия.***
***Иногда за несколько часов до выхода из дома они совсем не пили воду, а ели только лёгкую, сухую пищу.***
***Вместо еды давали рисовую карамель (饴糖, yítáng) — она сладкая, даёт немного энергии, не вызывает жажды и почти не требует воды для переваривания.***
Сяоци выехала из дома в седьмом часу вечера (в час юй). Ли Чу ехать вместе с ними не собирался. Когда их повозка добралась до улицы, где находился особняк семьи Гао, как раз пробило семь часов с четвертью. Возница сообщил, что генерала ещё нет на месте, и пришлось остановить повозку в тихом переулке поблизости. Там они и ждали — ещё целых полчаса.
Сяоци и Хунфу уже клевали носами внутри повозки, когда снаружи раздался голос возницы:
«Генерал прибыл!»
Обе мгновенно выпрямились, поправили одежду и причёски,и повозка плавно выехала из переулка, неторопливо покатившись к парадным воротам дома Гао.
Примерно через четверть часа повозка плавно остановилась. Снаружи дважды постучали по стенке. Хунфу в последний раз проверила, всё ли в порядке с нарядом и причёской Сяоци, затем решительно подхватила занавеску и высоко подвязала её.
Сяоци выглянула из экипажа.
Перед ней стоял мальчик лет десяти–одиннадцати, одетый в ярко-оранжевую парчу с узором из цветов четырёх времён года. В руках он бережно держал складной табурет из грушевого дерева, украшенный резьбой. Мальчик почтительно поклонился ей:
«Прошу благородную госпожу сойти».
С этими словами он опустился на одно колено и аккуратно поставил табурет перед ступенькой повозки.
Хунфу встала у повозки, вытянув руку, чтобы поддержать госпожу. В следующее мгновение из-за занавески показалась нежная, белоснежная ладонь, легко коснулась кисточки на пологе и мягко легла на предплечье Хунфу. Пять изящных пальчиков, словно нежные белые побеги лука, слегка свесились вниз, такие хрупкие и слабые, словно в изнеможении — и это зрелище заставило всех вокруг, кто как раз сходил с повозок или уже стоял на земле, украдкой обернуться ещё раз.
***Классический образ «хрупкой, болезненной красоты» (病态美, bìngtài měi), который был эстетическим идеалом в традиционной китайской культуре. Культурный контекст:***
***В традиционном Китае (особенно в высшем обществе) бледность, худоба, слабость у женщин ценились как:***
***Признак изнеженности (не нужно работать в поле).***
***Символ духовной возвышенности (телесная слабость — противопоставление грубой силе).***
***Объект для опеки — такая красота пробуждала в мужчинах желание защищать.***
***Этот идеал восходит к поэзии эпохи Тан и Сун, где героини часто «слабы, как ива, бледны, как луна».***
Ли Чу наблюдал за этим, стоя на ступенях особняка. Уголки его губ чуть приподнялись — но не от восхищения, а от насмешки. Он просто хотел посмотреть, до чего ещё она додумается, и на какие трюки способна.
Что до Сяоци — ей было не до того, чтобы гадать, о чём думает тот мужчина на ступенях. Сейчас она целиком сосредоточилась на том, чтобы безупречно выполнить весь ритуал выхода из повозки, положенный знатной даме. Кроме того, приходилось следить, чтобы всё её нарядное убранство оставалось в идеальном порядке, особенно тяжёлое ожерелье из нефрита и жемчуга, которое буквально давило на шею. Две наставницы строго внушали: «В любой момент ни одна бусинка не должна оторваться от одежды больше чем на ширину пальца!» — а это было чертовски трудно.
К счастью, у неё получилось довольно неплохо: ни одна жемчужина не звякнула, движения были плавными, осанка — полная достоинства, и вся процедура прошла по-настоящему изящно и благородно.
«Готова?» — нахмурился Ли Чу, глядя сверху вниз на худенькую девушку у ступеней.
Сяоци кивнула, довольная собой — первый выход в свет прошёл, можно сказать, блестяще. Настолько, что даже настроение поднялось. Не в силах сдержать лёгкую гордость, она невольно подняла голову, решив хоть раз послать ему смелый и уверенный взгляд… но тут же принялась оглядываться, ища глазами его приметную бороду.
Ли Чу заметил, как её взгляд мечется по сторонам, и вдруг понял, что она ищет: она просто не узнала его без бороды!
«Пошли,» — коротко бросил он, чтобы не стоять здесь дольше и не привлекать лишнего внимания.
И, не церемонясь, схватил её за край рукава, буквально втянув на ступени.
Со стороны это выглядело как ласковый жест мужа, помогающего жене. Но Сяоци едва не вскрикнула от боли: на обеих руках у неё было по два тяжёлых браслета, и когда он рванул её вверх, они мгновенно врезались в запястья, будто железные обручи.
«Я сама пойду,» — прошипела она сквозь зубы.
Он не стал спорить — просто отпустил рукав.
Под руководством служанки они обошли инби-стену, прошли сквозь резной воротный пролёт со свисающими сверху цветами и по изящной крытой галерее вышли во двор, где был устроен пир.
***影壁 — «инби», декоративная стена перед входом, отгоняющая злых духов.***
Гостей оказалось так много, что подходящего зала не нашлось, а делить их на «более» и «менее» почётных было бы неприлично. Поэтому все столы расставили прямо во дворе. Сверху натянули полотнище вместо крыши, но обстановка от этого вовсе не стала простой — напротив, всё вокруг было украшено с изысканной роскошью.
Мужчин и женщин рассадили отдельно. Ли Чу сначала даже не собирался с ней разговаривать, но, сделав несколько шагов, всё же обернулся и коротко бросил:
«Не забудь поздравить старую госпожу Гао. И постарайся поменьше пить — а то опозоришься».
Когда он это говорил, Сяоци на миг даже растрогалась.
Но тут же мысленно дала себе пощёчину:
*«Да ты что, Стокгольмский синдром подхватила? Он просто боится, что ты его опозоришь!»*
«Подождите, господин»— окликнула она, когда он уже собрался уходить, и слегка потянула его за рукав. Сняв с запястья несколько ниток жемчуга, к каждой из которых были подвешены по два крошечные золотых пихуэй, она сунула их ему в ладонь. — «У семьи Гао столько внуков и правнуков… если вдруг встретите кого-то, всё же нужно будет дать подарок на память».
***Пихуэй (кит. 貔貅, píxiū) — это мифическое существо из китайской мифологии, почитаемое как талисман удачи, богатства и защиты. Внешность: Пихуэй обычно изображают как льва-дракона с мощным телом, крыльями (иногда), острыми когтями и пастью, но без анального отверстия — и это ключевая деталь! Считается, что пихуэй пожирает золото, серебро и драгоценности, но ничего не выпускает обратно, потому что «не имеет выхода». Поэтому он символизирует накопление богатства и удержание удачи.***
Затем она незаметно показала ему второе запястье, на котором поблёскивало ещё несколько таких же ниток.
«У меня тут ещё полно,» — шепнула она с лукавой улыбкой.
Всё равно тратится его серебро, а не её.
Ли Чу внимательно взглянул на неё, накинул нитки на левое запястье и, ничего не сказав, развернулся и ушёл.
Когда его спина исчезла в толпе гостей, Сяоци склонилась к Хунфу и тихо спросила:
«Как думаешь… он сердится, что я трачу его деньги?»
Кажется, перед уходом он так посмотрел… как будто ножом полоснул.
Хунфу лишь улыбнулась и промолчала, но в душе подумала: *«Возможно, госпожа Сяоци и вправду сумеет удержаться в доме Ли. Генерал, хоть и не жалует её разговорами, всё же взял с собой на такое мероприятие и даже удосужился дать пару наставлений. Этого прежней четвёртой госпоже так и не удалось добиться»*.
А ведь дело, по правде сказать, было в самой четвёртой госпоже: она слишком слушалась свою матушку и, едва переступив порог, сразу же затеяла воевать с нянькой Ван. Да и к генералу относилась с нескрываемым недовольством. Даже горничные знали: госпоже не нравилось, что он не похож на изнеженного красавца-поэта. Совсем не тот самый «юноша, прекрасный, как нефрит на весеннем поле», о котором она мечтала.
Грезила она именно о таком, а вышла замуж за воина, что «мечом рассекает ветер, конём топчет врагов». Эх…
«Как госпожа считает, генерал красив?» — тихо спросила Хунфу, воспользовавшись моментом, пока они сидели в укромном уголке и никто не обращал на них внимания.
Сяоци взглянула на полумесяц за краем шатра:
«Не успела ещё как следует рассмотреть…»
На самом деле — успела. Он был хорош собой. Не такой изысканной красотой, как Юаньжэнь, но с настоящей мужской силой во всём облике: в линии подбородка, в осанке, даже в том, как прямо держал плечи. Но разглядывать его — себе дороже. Ведь он не её. И никогда им не будет..
