Глава 2 — Глава 2

Глава 2. Высота Дверь с мягким шипением встала на место, и тяжелые ригели замков лязгнули, наглухо отрезая нас от внешнего мира. Мгновенно наступила тишина. Точнее, исчез гул голосов, но вибрация осталась. Я стоял в прихожей чужой памяти — теперь это была комната японки, наполненная синеватым светом океанариума, — и смотрел на массивную стальную дверь. Она не имела глазка. Мы были в безопасности, но мы были слепы. Однако панику скрыть невозможно. Звуки просачивались даже сквозь бронированный металл, искаженные, глухие, но от этого еще более жуткие. Снаружи, в Зоне Выдачи, начался хаос. Люди поняли, что места в «ковчеге» заканчиваются. Кто-то с силой ударил в нашу дверь снаружи. Раз, другой. — Ouvrez! Bon sang, ouvrez cette porte! (Откройте! Черт возьми, откройте эту дверь!) — приглушенный мужской крик на французском, полный ярости и отчаяния. Удары участились. Казалось, в металл колотят десятком кулаков. — Let us in! We know you are there! (Впустите нас! Мы знаем, что вы там!) — истеричный женский визг на английском. Японка, номер 18, вжалась в угол, прижимая к груди кейс с мертвым котом. Она дрожала. За стеной нарастал гул. Это была вавилонская башня в момент обрушения. — Lass mich rein! Schweine! (Впустите меня! Свиньи!) — рычал немецкий бас. — Allah! Ya Allah! — доносились обрывки молитв на арабском, перемежаясь с детским плачем. — Kuàidiǎn! Méiyǒu shíjiānle! (Быстрее! Времени нет!) — орал кто-то на китайском, видимо, пытаясь пробиться к ленте транспортера. Внезапно табло напротив нас вспыхнуло. Я дернулся, хватаясь за нож, но это была всего лишь трансляция. Бетонная поверхность превратилась в огромный экран. Дом не собирался лишать нас зрелища. Он хотел, чтобы победители смотрели, как умирают проигравшие. Камера показывала Комнату Досмотра сверху. — Следующий, — прогремел Голос, заглушая вопли за дверью. В комнату буквально втолкнули щуплого парня в очках. Он споткнулся, чуть не выронив кейс, который ему достался. Парень в ужасе озирался. Он был заперт. Я подошел ближе к экрану. Мне нужно было видеть детали. Парень дрожащими руками положил кейс на стол. Открыл. Никакой одежды. Никаких ценностей. Внутри лежала длинная черная папка. Реальность в боксе дрогнула. Я ожидал увидеть кабинет, чертежный стол или библиотеку. Но Дом, как всегда, ударил под дых. Пол исчез. Стены растворились в сером тумане. Парень в очках вдруг оказался стоящим на узкой, ржавой стальной балке. Вокруг него свистел ветер, трепля его волосы и одежду. Это был каркас недостроенного небоскреба, скелет здания, брошенный на высоте птичьего полета. Камера сменила ракурс, показав то, что видел игрок. Под его ногами разверзлась бездна. Сотни метров пустоты. Далекие, едва различимые огни города внизу, крошечные, как муравьи, машины. Парень в комнате вскрикнул и упал на четвереньки. Он вжался в балку, обхватив её руками и ногами. Его парализовало. Акрофобия — животный страх высоты — выключила его мозг. Он не мог думать, он мог только визжать, чувствуя, как иллюзорный ветер пытается сдуть его в пропасть. Но камера трансляции, повинуясь садистской логике режиссера, переключилась на зал ожидания. На лица тех, кто еще ждал своей очереди. Большинство людей в толпе отшатнулись от стекла в холле, закрывая глаза. Высота пугала всех. Но я искал исключение. — Смотри, — прошептал я сам себе. — Ищи того, кто не боится. И я увидел его. Седовласый мужчина в помятом твидовом пиджаке, с номером 72 на груди. Он не попятился. Наоборот, он отделился от толпы и подошел вплотную к прозрачной стене Комнаты Досмотра. Его взгляд не падал вниз, в головокружительную бездну. Он смотрел на балки. На стыки. На сварные швы. Пока парень на полу скулил от ужаса, этот мужчина медленно поднял руку. На экране было видно, как он спокойно, по-хозяйски, приложил ладонь к стеклу — именно в том месте, где в проекции находилась массивная бетонная опора. Тук-тук. Он постучал костяшками пальцев. Он не проверял стекло. В его глазах не было страха падения. В них был холодный, критический интерес профессионала. — Архитектор, — понял я. — Или инженер-строитель. Ты видишь не высоту. Ты видишь структуру. Ты знаешь, что эта балка выдержит, потому что ты сам её спроектировал. Это был его мир. Его стихия. Но парень в очках, распластавшийся на полу комнаты, этого не видел. Он был слеп от ужаса. — Время, — равнодушно напомнил Голос. Парень зажмурился, рыдая, и выкрикнул первый попавшийся номер, лишь бы это закончилось: — Номер 12! На экране я увидел, как седовласый Архитектор печально опустил глаза. Он убрал руку от «стены». Он понимал, что произошло. — Ошибка, — прогремел приговор. Стальная балка под парнем исчезла. Он рухнул вниз, в настоящую темноту, и его крик оборвался через секунду. Трансляция мигнула. Архитектор в зале медленно отошел от стекла и сел на пол, обхватив голову руками. Его кейс исчез. Его знания, его чертежи, вся его жизнь только что упала в бездну вместе с чужаком. Он знал, что сегодня ночью он сам станет частью фундамента этого проклятого Дома. Экран в моей комнате погас, возвращая нас в полумрак аквариума. Снаружи, за дверью, снова начали колотить. Паника усилилась. Четыре человека мертвы. Осталось девяносто шесть. И ночь была всё ближе. Экран моргнул и снова вспыхнул. Снаружи, в общем зале, творилось нечто невообразимое. Толпа бурлила, как вода в закипающем котле. Люди поняли, что стоять и ждать — значит умереть. Внезапно толпу разрезал душераздирающий женский вопль, по табло побежали субтитры: — La! Ibni! La takhudhu! (Нет! Мой сын! Не забирайте его!) Я прильнул к экрану. Из людской массы, где в давке уже, кажется, кого-то топтали, буквально вытолкнули маленького мальчика. Ему было лет семь, не больше. Смуглая кожа, огромные, влажные от слез глаза, разорванная на плече футболка. Его мать — та самая женщина в хиджабе, чей голос мы слышали за дверью, — тянула к нему руки. Она пыталась прорваться следом, но невидимый барьер или просто людская масса отсекли её. — Mama! — закричал мальчик, оборачиваясь. Но лента транспортера неумолимо подвезла к нему очередной кейс. А дверь Комнаты Досмотра открылась с приглашающим шипением. Мать мальчика, женщина в хиджабе, сползла по стеклу на пол. Её рыдания перешли в тихий, монотонный вой, от которого сводило скулы. Толпа вокруг неё замерла, парализованная этой драмой. Люди смотрели на пустой коридор, куда ушел ребенок, и в их глазах читался ужас: «Мы позволили этому случиться». Чувство вины накрыло зал удушливой волной. Никто не двигался. Очередь остановилась. И тогда тишину разрезал грубый, лающий голос. — Hört auf zu jammern! Sofort! (Прекратите ныть! Немедленно!) Толпа вздрогнула. Вперед, расталкивая людей плечами, вышел тот самый немец — номер 4. Крупный, с красным от гнева лицом. Ему было плевать на сантименты. Ему мешала задержка. Он встал над рыдающей женщиной, но не подал ей руки. Он обернулся к толпе, которая смотрела на него с осуждением. — Was glotzt ihr so? (Чего вы уставились?) — рявкнул он, тыча пальцем в сторону закрытой двери. — Niemand hat ihn gezwungen! (Никто его не заставлял!) Женщина в хиджабе подняла на него заплаканные глаза, что-то лепеча про то, что у неё отняли сына. Немец жестко оборвал её: Он выпрямился во весь рост, расправляя пиджак, и его голос загремел на весь зал, перекрывая гул: — Der Junge hat sich selbst gemeldet! Versteht ihr das nicht?! (Мальчик сам вызвался! Вы что, не понимаете?!) Он обвел всех тяжелым, презрительным взглядом. — Während ihr Feiglinge euch in den Ecken verkrochen und zu euren Göttern gebetet habt, ist dieses Kind losgegangen und hat die Sache erledigt! (Пока вы, трусы, жались по углам и молились своим богам, этот ребенок пошел и сделал дело.) Er hat sich freiwillig gemeldet! (Он сделал это добровольно!) Er wollte leben. Und er hat sich gerettet. Aber ihr steht hier und ersauft in eurem Rotz und Wasser! (Он хотел жить. И он спасся. А вы стоите здесь и тонете в соплях.) Но женщина его не понимала. — Жилец номер 100. Время пошло, — провозгласил Голос. Мальчика втянуло внутрь вакуумом неизбежности. Дверь захлопнулась, отрезая его от материнского крика. Теперь он был один на один с Домом. Он стоял посреди комнаты, маленький, дрожащий, едва доставая макушкой до края стола подходящего для досмотра. Я стиснул зубы. Даже для этого места втягивать детей было перебором. Но Дом не знал морали. Мальчик, шмыгая носом, потянулся к замкам. Щелчок. Крышка поднялась. Реальность дрогнула. Бетонные стены растворились. Вместо них возник огромный, гулкий зал с высоким потолком. Вдоль стен протянулись длинные деревянные поручни — станки. А одна из стен полностью превратилась в зеркало, бесконечно отражающее одинокую фигурку ребенка. Пол стал деревянным, натертым до блеска, но скрипучим. Воздух наполнился запахом канифоли, старого лака и пота. И где-то на грани слышимости зазвучал рояль — сухая, монотонная мелодия для экзерсиса. Раз-два-три, раз-два-три... Мальчик заглянул в кейс. Пара пуантов. Но это были не те розовые атласные туфельки, которые показывают в красивых фильмах. Это была «рабочая обувь». Грязно-телесного цвета, с ободранными носами. Жесткие, как деревянные колодки. Ленты были пришиты грубыми стежками, местами с пятнами засохшей, бурой крови. Внутри, на стельке, виднелись следы лейкопластыря и въевшаяся грязь. «Балерина», — моментально определил я. Я начал сканировать лица в зале через экран. Искал молодую, воздушную девушку? Нет. Балет — это каторга. Я искал жилистую, худую женщину с тугим пучком волос. Я искал неестественно вывернутые стопы — профессиональную «выворотность», которую не спрятать даже в зимних сапогах. Но мальчик не смотрел на ноги. Он вообще еле знал, что такое пуанты. Он, наверное, думал, что это просто старые, уродливые тапки. Он смотрел на табло. Его взгляд метался. Он искал маму. В первом ряду, прижатая толпой к стеклу, стояла высокая женщина с суровым, «каменным» лицом. Русская. Номер 09. Она не кричала, не толкалась. Она стояла абсолютно прямо. Её осанка была неестественно идеальной для этого хаоса: спина прямая, как струна, подбородок высоко вздернут, плечи расправлены и опущены вниз. Даже в давке, когда её пихали локтями, она сохраняла это горделивое, почти высокомерное равновесие. Тем временем. Ребенок перестал плакать. Он вытер нос кулаком. В его детской голове не было знаний о мозолях, диетах и стертых в кровь пальцах. Он не видел «работягу». Он видел образ. — Эта тетя... — тихо произнес мальчик, и микрофоны разнесли его тонкий голос. — Вон та. Он поднял палец и указал прямо на суровую женщину с номером 09. Мальчик пожал плечами, словно ответ был очевиден: — Потому что она стоит как принцесса. И ходит как принцесса. Моя мама так мне показывала в книжке. Я усмехнулся. Устами младенца. Пока мы, взрослые, искали грязь и деформации, ребенок увидел суть. Грацию, вбитую в позвоночник годами тренировок. Королевскую осанку, которая остается с тобой, даже когда ты стоишь в очереди на смерть. Мальчик нажал на кнопку. 09. Зеркальный зал вспыхнул и исчез. Над дверью загорелся зеленый свет. — Владелец идентифицирован, — провозгласил Дом. Женщина-балерина выдохнула. Её каменная маска треснула, на миг показав бесконечную усталость. Двери её «квартиры» открылись. А затем произошло то, от чего у меня похолодело внутри. — Жилец номер 100 и жилец номер 09. Заселение разрешено, — сказал Голос. Дверь Комнаты Досмотра закрылась, не выпуская мальчика назад в зал. — Ibni! (Сын мой!) — снова раздался крик матери. Женщина в хиджабе прорвалась к стеклу, колотя по нему ладонями. Мальчик угадал. Он выиграл жизнь. Но правилам всё равно на родственные связи. Один кейс — одна квартира — два жильца. Владелец кейса и тот, кто угадал. Мальчик обернулся. Он услышал маму за дверью. Он сделал шаг назад, но невидимая сила — или просто наклон пола — подтолкнула его к русской женщине. Балерина шагнула к ребенку, взяла его за руку — жестко, но надежно — и потянула за собой в открывшийся проем. — Идем, — сказала она по-русски, хотя он вряд ли её понял. — Не смотри назад. Дверь запечаталась. Мальчик был спасен. Его мать осталась в коридоре, с номером, который еще не сыграл, одна посреди воющей толпы. Я отвел взгляд от экрана. Жестокость этого места была изощренной. Дом не просто убивал. Он разрывал связи. Немец не стал ждать, пока кто-то возразит. Ему надоел этот хаос. Он жаждал системы, правил, определенности. Он шагнул к ленте транспортера, всем своим видом показывая: «Смотрите, как это делают мужчины». Дом принял вызов. Дверь с шипением отворилась. Немец схватил следующий кейс — легкий, почти невесомый. Вошел внутрь, чеканя шаг. И бросил его на стол. — Zeig mir die Aufgabe! (Покажи мне задачу!) — бросил он в пустоту. Он открыл крышку. Внутри не было ни золота, ни инструментов. Там лежал прозрачный полиэтиленовый пакет с застежкой зип-лок. Дешевый, дорожный вариант. Внутри пакета лежали две зубные щетки. Одна — обычная, взрослая, синего цвета. Вторая — маленькая, ярко-желтая, с ручкой в виде жирафа. И наполовину выдавленный тюбик детской зубной пасты. Реальность дрогнула. Кухни или офиса не появилось. Вместо этого вокруг немца материализовалась тесная, выложенная белым кафелем ванная комната. В воздухе запахло мятой и влажными полотенцами. У раковины появился маленький пластиковый стульчик-подставка, чтобы ребенок мог достать до крана. — Ordnung, — пробормотал немец. — Es muss alles seine Ordnung haben. (Порядок. У всего должен быть свой порядок). Он взял пакет в руки. «Семья, — читалось на его лице. — Взрослый и ребенок. Единственные тут». Он поднял голову и посмотрел на табло. Его взгляд был лишен сочувствия, это был взгляд компьютера, сканирующего данные. Он видел сотню людей. Одиночки. Пары, которые держались за руки, но выглядели как любовники. Старики. И была только одна очевидная, разорванная связь. В зале все еще рыдала женщина в хиджабе — номер 99. Она сидела на полу, глядя на закрытую дверь, за которой исчез её сын. Она была единственной, кто открыто заявил о своем материнстве. Немец хмыкнул. Для него задача показалась примитивной. — Logisch, — буркнул он. — Hier gibt es nur eine Familie. (Логично. Здесь только одна семья). Он не знал, что в толпе могут быть другие родители, потерявшие своих детей. Он не знал драм остальных. Он видел факт: есть детская щетка, и есть женщина, которая плачет по ребенку. Он даже не стал колебаться. Его палец уверенно нажал на кнопку. 99. Ванная комната дрогнула. Зеленый свет залил бокс. — Владелец идентифицирован, — подтвердил Дом. Немец самодовольно поправил манжеты. Он победил. Его теория сработала. Дверь в зал открылась. — Komm schon! (Давай уже!) — крикнул он женщине. — Ich habe keine Zeit! (У меня нет времени!) Женщина в хиджабе, номер 99, медленно подняла голову. Она не выглядела счастливой от того, что спаслась. В её глазах была пустота. Её сын ушел с чужой женщиной в чужую квартиру. А ей теперь предстояло провести ночь в одной комнате с этим грубым, кричащим человеком. Но инстинкт выживания все же заставил её подняться. Она, шатаясь, вошла в бокс. — Haqibati... (Мой чемодан...) — прошептала она, прижимая к груди пакет с щетками — единственное, что осталось от их совместного утра. — Ja, ja. Gehen wir. (Да, да, твой чемодан. Идем). Дверь их квартиры открылась. Странная пара — педантичный, агрессивный немец и раздавленная горем мать-арабка — исчезла в коридоре. Еще двое выбыли из игры. Осталось девяносто. И я понял одну вещь: Немец был прав в своем выборе, но он ошибся в главном. Он думал, что выиграл комфорт. Но он запер себя в клетке с женщиной в истерике. И эта ночь для него будет очень длинной.