Дорога домой прошла на удивление спокойно, без каких-либо происшествий. Мой разум все еще лихорадочно переваривал обрывки информации о новообретенных способностях, пытаясь сложить их в единую, хоть сколько-нибудь понятную картину. Прохладный ночной воздух, пахнущий влажной землей и прелыми листьями, приятно холодил разгоряченное лицо и немного прояснял голову. К тому времени, как я добрался до нашего скромного жилого комплекса, навязчивая головная боль, мучившая меня весь день, наконец, спала, оставив после себя лишь тупую, едва заметную пульсацию в висках.
Здание представляло собой ничем не примечательное четырехэтажное строение из красного кирпича, каких тысячи в этом приличном, хотя и не самом престижном, районе города. Не элитное жилье, конечно, но и далеко не худший вариант из тех, что мне доводилось видеть в прошлой жизни. Согласно моим имплантированным, чужим воспоминаниям, дядя Кенджи, мой нынешний опекун, сумел достать нам эту квартирку через каких-то своих знакомых в больнице, где он работал не покладая рук. Арендная плата была вполне разумной, а соседи, по большей части пожилые люди и молодые семьи, предпочитали не лезть в чужие дела, что, учитывая наши с ним обстоятельства, было просто идеальным вариантом.
Я провернул ключ в замке, и старенькая дверь со скрипом отворилась. Квартира встретила меня темнотой и тишиной, как я и ожидал. Дядя Кенджи вернется домой только под утро, после окончания своей изнурительной ночной смены. Жилище было небольшим, но на удивление чистым и даже уютным: крохотная гостиная, плавно переходящая в еще более миниатюрную кухоньку, две маленькие спальни и ванная комната, которая, судя по всему, вечно нуждалась в лучшей вентиляции, так как в ней постоянно пахло сыростью. Не бог весть какие хоромы, но это был дом. Или, по крайней мере, должен был им стать для меня.
На скромном кухонном столе, рядом с тарелкой, заботливо накрытой другой тарелкой, чтобы еда не остыла, лежала короткая записка, написанная знакомым корявым почерком: «Ужин в микроволновке. Не забудь о встрече с мисс Чен завтра. Будь умницей. — Дядя К.»
Я разогрел карри, которое он оставил – готовить он, честно говоря, особо не умел, но то немногое, что он делал, было вполне съедобным, особенно когда ты голоден, – и устроился за маленьким, шатким кухонным столом. Пока я неторопливо ел, пытаясь растянуть это нехитрое удовольствие, я снова и снова пытался собрать воедино больше деталей моей новой предыстории из этих фрагментированных, как разбитое зеркало, воспоминаний.
Дядя Кенджи Фушигуро, младший брат моего «отца». Он взял меня к себе после той ужасной аварии три года назад, которая унесла жизни обоих моих «родителей». Детали этого трагического события все еще были туманны, расплывчаты, но в памяти то и дело всплывали короткие, рваные обрывки: темная, дождливая ночь, оглушительный визг тормозов, слепящий свет встречных фар и потом – оглушающая тишина, прерываемая лишь звуком капель дождя, барабанящих по крыше искореженного автомобиля.
Травма от пережитого, по-видимому, серьезно выбила меня из колеи, толкнула на скользкую дорожку и привела к связи с местной уличной бандой. Закономерным итогом стал мой арест за нападение при отягчающих обстоятельствах, когда мне едва исполнилось пятнадцать. Судья Хоффман, однако, женщина строгая, но, видимо, не лишенная сострадания, что-то во мне разглядела – какой-то скрытый потенциал, может быть, или просто увидела перед собой потерянного, напуганного ребенка, сбившегося с пути после страшной трагедии. Вместо того чтобы отправить меня в колонию для несовершеннолетних на полный срок, что было бы вполне логично, она направила меня на программу реабилитации под личным надзором мистера Вашингтона. Восемь месяцев «чистоты» и примерного поведения уже позади, и еще четыре томительных месяца до окончания испытательного срока.
«Неплохая предыстория, – подумал я, доедая остатки карри и машинально вытирая рот салфеткой. – Трагично, конечно, но, увы, не такая уж и редкость в наше время. Идеальное прикрытие для кого-то вроде меня, с внезапно пробудившимися необычными способностями, кому позарез нужно вести себя тихо, как мышь под веником, и не привлекать к себе лишнего внимания».
Вымыв посуду и тщательно протерев стол, я удалился в свою спальню. Комната была маленькой, даже тесной, но обстановка в ней дала мне еще больше понимания о том Мегуми, чье тело я теперь занимал. Стены были сплошь увешаны плакатами каких-то неизвестных мне японских рок-групп с кричащими названиями и эпатажными изображениями. На противоположной стене висели аккуратные рамки с детальными анатомическими схемами: нервная система человека, мускулатура, расположение жизненно важных органов и точки давления, используемые в боевых искусствах. На скромной книжной полке царил эклектичный хаос: стопки манги соседствовали с толстыми медицинскими учебниками (некоторые из них были на японском языке, что меня немного удивило) и зачитанными до дыр книгами по философии и истории различных боевых искусств.
На стареньком письменном столе стоял видавший виды ноутбук и лежала аккуратно сложенная стопка школьных учебников. Рядом с ними мое внимание привлекла небольшая фотография в простой деревянной рамке – на ней была запечатлена более молодая версия меня, стоящая между строго выглядящим японцем с суровым, волевым лицом и миловидной, улыбающейся женщиной с невероятно добрыми, лучистыми глазами.
«Мои родители, полагаю», – с какой-то отстраненной грустью подумал я. Я взял рамку в руки, внимательно изучая их лица, пытаясь почувствовать хоть какую-то эмоциональную связь с этими людьми, хоть тень узнавания. Ничего. Абсолютно ничего. Они были для меня совершенно чужими, незнакомцами с фотографии, даже если по всем законам этого мира должны были быть моей семьей.
Я осторожно поставил фотографию на место и открыл крышку ноутбука. Почему бы не узнать, что еще я смогу выяснить об этом странном мире и своем незавидном месте в нем. Пароль пришел на ум как-то сам собой, автоматически – «TojiShadowfang92» – странная комбинация имени моего «отца» и, как я предположил, какого-то старого игрового ника. Фоном рабочего стола служило стилизованное, немного мрачноватое изображение черного волка, выходящего из густой тьмы. Это еще больше усиливало впечатление, будто эта версия Мегуми питала необъяснимую слабость ко всему темному, готическому и драматичному.
Следующий час я провел, методично просматривая файлы, папки и немногочисленные аккаунты в социальных сетях, пытаясь создать более полную и детальную картину своей здешней жизни. Согласно школьным записям, аккуратно сохраненным в папке с лаконичным названием «Документы по пробации», я учился на твердые четверки – не гений, конечно, но вполне достойно, особенно учитывая мои непростые жизненные обстоятельства. Моими сильными предметами были биология и, что неудивительно, физкультура, в то время как я испытывал определенные трудности с английской литературой и нудной алгеброй.
Мое присутствие в социальных сетях было минимальным, почти незаметным – это было одним из ограничений по условиям испытательного срока, согласно официальному документу от мисс Чен, который я нашел в той же папке. Мне был разрешен лишь ограниченный доступ под строгим наблюдением, в основном для поддержания связи с небольшим кругом одобренных контактов. Марк Грейсон заметно фигурировал на тех немногих фотографиях, что были опубликованы от моего имени, вместе с Уильямом Клоквеллом, долговязым, немного нескладным парнем в толстых очках, который, судя по всему, был нашим общим другом и таким же аутсайдером.
Была там и еще одна интересная папка, содержащая медицинские документы – краткие записи сеансов терапии с доктором Сарой Левин, психотерапевтом, к которой я, по-видимому, ходил дважды в неделю в рамках моей программы реабилитации. В самых свежих заметках упоминался «продолжающийся устойчивый прогресс в управлении гневом и агрессией» и «значительное уменьшение частоты и интенсивности диссоциативных эпизодов».
«Отлично, – с сарказмом подумал я. – Так я не просто трудный подросток-хулиган на испытательном сроке; я еще и с серьезными психологическими проблемами борюсь. Полный комплект».
Обновлено: 18.01.2026