На улице уже почти не осталось прохожих. Чжоу Мань прошла несколько шагов вперёд и увидела торговца целебными травами средних лет, сворачивающего свой скромный лоток. В голове промелькнула мысль, и она подошла к нему с вопросом:
— У вас есть травы?
— Какие снадобья ищете? — спросил торговец.
— Желаю залечить раны, нанесённые клинком, и хотела приобрести немного небесной солодки.
Торговец звонко расхохотался в ответ:
— Для лечения ран от клинка вполне достаточно обычной солодки, зачем искать небесную? Эффект небесной солодки во много раз сильнее! Её применяют лишь при крайне тяжёлых и глубоких ранениях, к примеру, от стрел…
Услышав зловещее слово «стрелы», Чжоу Мань невольно вздрогнула, но, собравшись с духом, попыталась скрыть своё замешательство, изобразив лёгкое смущение:
— Простите, должно быть, я ошиблась.
— Ничего страшного, — махнул рукой торговец.
Он собрал оставшиеся травы, взвалил ящик на плечи и скрылся в темноте.
Чжоу Мань осталась стоять на месте, ещё раз взглянув на рецепт. Холод пробрал её до глубины души: лекарь сразу понял, что у неё ранение от стрелы!
Лекарь был из лечебной лавки «Больная слива», на улице Теней, принадлежащей Цзинь Бухуаню, а Цзинь Бухуань состоит на службе у знатных семей. В её голове все встало на свои места.
Повернувшись, она бросила взгляд на лавку с висящей снаружи тыквой-горлянкой, и, смяв рецепт в руке, с отсутствующим выражением лица вернулась к полуразрушенному храму за городом. Там она осторожно сняла с балки спрятанный лук, снова облачилась в плащ, надвинула на лицо маску и вернулась на улицу Теней.
Ночь давно вступила в свои права. В лавке не осталось посетителей, и она готовилась закрыться. Покой и тишина воцарились вокруг. Лишь юный подмастерье у входа, не покладая рук, продолжал варить снадобья.
Когда Ван Шу вышел из лавки, юный подмастерье, подложив под руки лоскут ткани, собирался приподнять крышку котла, но в спешке не удержал её, и тяжёлая крышка едва не рухнула на землю, грозя разлететься вдребезги.
Паренёк едва сдержал крик.
Однако ловкая рука вовремя перехватила крышку, удержав от неминуемого падения. Мальчик поднял глаза и увидел Ван Шу:
— Почтенный Ван!
Ван Шу снова тихо покашлял и бережно отставил крышку в сторону. Подмастерье, принимая неподъёмную ношу, обернул руки тканью — настолько она была горяча. Лекарь же коснулся обжигающей поверхности голыми пальцами, и теперь подушечки их покраснели, но он лишь слегка нахмурился, словно не чувствуя боли, и мягко произнёс:
— Не торопись, будь осмотрительнее. Если разобьёшь — беды не случится, главное, не обожгись.
Подмастерье почувствовал стыд и раскаяние.
Ван Шу перевёл взгляд на лежащих у входа в лавку нищих в лохмотьях. Среди тесно сбившихся фигур пустовало одно место, отмеченное лишь одинокой циновкой — эта пустота резала глаз.
Он замер на мгновение и с тихой грустью в голосе спросил:
— А где тот, кто играл на сюне*?
П.п.: *Сюнь — духовой музыкальный инструмент, глиняный сосуд с отверстиями. В древнем Китае на сюне часто играли бродячие музыканты, в том числе слепые.
Подмастерье поднял на него глаза и еле слышно прошептал:
— Унесли.
Повисла тишина.
Ван Шу постоял немного, затем повернулся и пошёл обратно в лавку. Подмастерье сказал ему вслед:
— Ночью будет дождь, возьмите зонт.
Ван Шу ничего не ответил, но миг спустя, покидая лавку, сжимал под мышкой сложенный зонт из промасленной бумаги.
Взяв в руки фонарь, он произнёс:
— Я схожу проведать, скоро вернусь.
Подмастерье проводил его взглядом до самых ступеней, и сердце его сжалось от тоски: «Словно глиняный Бодхисаттва, что сам тонет в реке, а всё равно о других печётся…»*
П.п.: *Китайская идиома, метафора, означающая человека, который сам находится в сложном положении, но всё равно старается помочь другим.
Чжоу Мань, затаившаяся в глубокой тени, наблюдала, как лекарь выходит из лавки и растворяется в пустынной ночной тьме улицы, и нахмурилась: «Куда он направляется в столь поздний час? Впрочем…куда бы он ни шёл, в такую глубокую ночь, идя в одиночку по тёмным улицам, каждое его движение будет очевидным, и я смогу вмешаться без особого труда».
Ван Шу шёл впереди.
Чжоу Мань следовала за ним.
Длинная улица была погружена в непроглядную тьму, фонари давно погасли, и лишь одинокая худощавая фигура пробиралась сквозь густую ночную пелену. Тусклый свет фонаря освещал лишь небольшой пятачок перед ним, угрожая в любую минуту исчезнуть, поглощенный темнотой.
Уровень его культивации и впрямь был крайне низок — он совершенно не ощущал преследующую его Чжоу Мань.
Он прошёл по улице до конца и свернул направо.
Там высилось полуразрушенное строение. Покосившийся бумажный фонарь с огромной дырой, густо оплетённый паутиной, едва держался у прогнившего входа, а облупленная вывеска над ним угрожающе скрипела при каждом порыве ветра. Оказалось, это была заброшенная ритуальная усыпальница.
Чжоу Мань изумилась.
Ван Шу, тем временем, с фонарём в руке, бесстрашно вошёл во двор.
Мгновение она колебалась, но всё же последовала за ним, укрывшись в тени разбитого окна. Одновременно она сняла с плеча лук, вытащила из-за спины стрелу и наложила её на тетиву. Она не спешила действовать, намереваясь сначала выяснить, что за человек перед ней.
В полумраке усыпальницы виднелись ряды новеньких гробов, сколоченных, правда, из грубых досок. Но большинство усопших покоились, лишь укутанные в циновки, небрежно брошенные на холодный каменный пол.
Лишь в самом дальнем углу царила несколько иная картина. Там лежал старик исхудавший настолько, что был больше похож на обтянутый кожей скелет, облачённый в жалкие лохмотья. На его поясе поблёскивал глиняный сюнь. Он лежал на циновке, глаза его были плотно сомкнуты, но грудь едва заметно двигалась — он ещё дышал, хотя с каждым мгновением дыхание становилось всё более слабым и прерывистым.
Он ждал смерти.
Ван Шу, совершенно не подозревая о грозящей ему опасности, осторожно приблизился к старику, некоторое время молча смотрел на умирающего, затем поставил фонарь на пол и опустился на колени.
Старик с трудом разомкнул веки. Увидев склонившегося над ним юношу, он протянул к нему свою иссохшую, похожую на сухую ветвь руку. В этом слабом жесте читалась безмолвная мольба о помощи.
Ван Шу понурил голову и протянул свою руку в ответ, чтобы поддержать его, но почувствовал, как горечь сжимает горло, и с трудом выдавил из себя:
— Это… всё моя вина. Моё врачебное искусство столь скудно, духовное совершенствование поверхностно... Я всегда был никчёмным человеком. Я не в силах спасти даже себя, не говоря уже о других…
В его некогда чистом и мелодичном голосе звучала безграничная скорбь. К концу фразы его голос стал тихим и безжизненным, словно пылинка, парящая в воздухе, которую мог унести любой порыв ветра.
Чжоу Мань оцепенела, прислушиваясь к каждому его слову.
Тусклый свет от фонаря на полу отбрасывал на стену огромную, колеблющуюся тень молодого целителя, превращая её в грозную, давящую фигуру.
Она, замерев, долго смотрела на эту мучительную сцену, затем её пальцы разжались, и лук медленно соскользнул с ладони.
В разрушенной ритуальной усыпальнице умирающий старик с трудом покачал головой и поднял длинный, похожий на сучок, указательный палец, указав на свой пояс.
Только тогда Ван Шу увидел глиняный сюнь.
Шероховатая чёрная поверхность, годами затёртая мозолистыми руками старика, обожжённая палящим солнцем и овеянная пронизывающими ветрами улицы Теней, приобрела от времени и непогоды ещё большую выразительность и древний вид.
Чжоу Мань отказалась от своего первоначального плана, бесшумно убрала лук со стрелой и собиралась уйти. Но в это мгновение за спиной раздался звук сюня.
Сначала прозвучали всего два коротких слабых звука, но постепенно новые звуки соединились в прерывистую, дрожащую мелодию, проникающую сквозь разбитые окна и дыры в обветшалых стенах.
И Чжоу Мань тут же остановилась.
Глубокая и протяжная мелодия сюня, словно вторящая внезапно поднявшемуся ночному ветру, то усиливаясь, то стихая, вызывала перед мысленным взором скорбные образы опадающих лепестков, увядающих листьев и умирающих шелкопрядов…
Сколько же невыразимой печали и страдания заключено в этом бренном мире!
Сердце Чжоу Мань сжалось от нахлынувшей жалости. Она моргнула, сглотнула, пытаясь прогнать ком в горле, и, не в силах больше сдерживаться, обернулась.
Позади неё росла дикая трава, усыпанная каплями дождя, а над головой висел серп луны.
Худощавая фигура Ван Шу отбрасывала на ветхую оконную бумагу причудливую тень, раздутую и искажённую тусклым светом фонаря.
Звук сюня вдруг показался ей голосом самой земли, воплощением её духа — мягким, глубоким и полным печали.*
П.п.: *В данном контексте это не просто мелодия сюня, а указание на то, что музыка связана с женским началом (坤 — kūn — земля, женское начало в китайской философии).
Внезапно мелодия стихла, глаза исхудавшего старика закрылись навсегда, и на его губах, казалось, застыла едва заметная, умиротворённая улыбка.
Ван Шу бережно опустил глиняный сюнь на циновку и достал огниво, чтобы зажечь негасимую лампаду, стоявшую на небольшом столе вблизи алтаря.
Внутри усыпальницы находились некогда величественные статуи Будды и Бодхисаттв, но позолота на них давно облупилась и потускнела, обнажив серую глину.
Он стоял перед едва мерцающей лампадой, глядя на их размытые, словно утерянные в тумане времён, лики.
Лишь когда порыв ветра ворвался в усыпальницу с улицы, заставив затрепетать рваную бумагу на прогнивших рамах, целитель вновь взял фонарь и направился к выходу.
На покрытых пылью и грязью ступенях перед усыпальницей одиноко сверкала капля воды.
Ван Шу заметил её и подумал: «Наверное, начнётся дождь». Он поднял глаза к небу.
И действительно, порывистый ветер гнал по небу тяжёлые, свинцовые тучи, заслоняя умирающий свет луны, и вскоре пролился мелкий, пронизывающий дождь, окутав всю улицу Теней непроглядной, туманной пеленой.
Слабый свет негасимой лампады в ритуальной усыпальнице, словно последняя надежда, освещал его тонкую спину.
Глиняный Бодхисаттва раскрыл зонт из промасленной бумаги, поднял фонарь и шагнул под холодные струи моросящего дождя.
Обновлено: 03.02.2026