Глава 7 — Глава 7 — Бессилие и глупость

Глава 7: Бессилие и глупость. Спустя три месяца. Белые коридоры. Лихо мигающие потолочные светильники, свисающие и болтающиеся под аккомпанемент грохочущих о клетчато-серую плитку тележки пациента. Ярко-ярко жёлтый свет солнца, бившего лучами из просторно-высоких окон, сменялся на полную темноту, приходящую вместе багрово-чёрными тучами с той же частотой, с коей шатались потолочные светочи, а колёса — бились о потрескавшуюся плитку. Дирижёр сия композиции — юный и неопытный медбрат, тянущий вперёд на себе груз 30-кг из столь же молодого пациента, обрезанного почти что ровно пополам на уровне лишь чуть ниже пупка. Тот, словно то будь Шут, смеялся аки похмельный цветок, лишённый стебля; да приговаривал про себя, одновременно смеясь, и досаждая медбрата своими колкостями в его личный адрес, словно читая мысли того; да разговаривал куда-то в даль, держа в левой руке штатив с камерой в навершии, снимавшую как его самого, так и медбрата, так и мимо-прохожих-людей, которые выглядели на трансляции, как трижды смазанные силуэты-призраки. Трансляция вновь прервалась — вероятно, из-за плохой связи ввиду быстро сменявшейся обстановки и скорости «поездки» — экспресс-экскурсии по больнице. Шут начал новую: — Привет! — он привычно помахал. — Да-да, ты! — он ткнул правым указательным пальцем в экран. — Я обращаюсь к тебе — по ту сторону экрана! Он чуть приподнял камеру, пытаясь ненароком не задеть потолка, и продолжил: — Как ты прекрасно видишь, меня везут по этим чёртовым бесконечным коридорам этой «престижной» — хать-пфу, — он вновь обратил камеру ближе к себе, — больницы, и… *Столкновение* Камера — зашаталась, штатив — затрясся. Послышалось тихое и нервное «и-извините». — ЭЙ! Можно поаккуратнее, идиот! Ты, лять, не картошку везёшь! Каждый спешил по делам — никто и не соизволил обратить недовольный взгляд на этих двоих дольше, чем на пару мгновений. Больница жила своим «наилучшим» днём. Трансляция, на благо Шута, не остановилась, и из-за столкновения камера была слишком близко к Шуту, и теперь снимала его синюшные синяки под красными глазами. *Тяжёлый и судорожный вздох медбрата* — …Совсем совесть потеряли… — приговаривал, бурча, Шут, было поправляя камеру. Но… — НУ ВОТ! Настрой испортил! — Шут положил штатив с камерой себе на выпирающие рёбра. Вновь послышалось тихое и нервное «и-извините». — Да что ж такое-то… ха-а-а… — уже вздыхал Шут. — Как теперь быть-то… — качал головой, потирая и надавливая незанятой рукой виски. *** За эти три месяца многое изменилось, — самое главное: все забыли про тот случай в больнице, ставший некогда самым медийно-освещаемым за всю историю схожих инцидентов, связанных с медициной. Но, будто бы, «то ли люди не те», или «эпоха слишком современная и богатая на инфоповоды», — в любом случае тема исчерпала себя. Можно долго предполагать и измышлять на тему того, что «если этот бурлящий котёл своевременно бы исполнился за счёт трагической истории инвалида, то люди не забыли бы и активно обсуждали не три месяца, но полгода, а то и девять месяцев», но так мы этого точно и не узнаем, ибо — тишина. Ни хакеры, ни совет директоров. Ни медсёстры, ни медбратья. Никто. Сплошная тишина. Будто бы была избрана наилучшая стратегия для выхода сухим из «тёмных вод» этой катастрофы, — директора наказали: «молчать и терпеть». Персонал послушался. Все послушались. И… Пациент… Не. Послушался. Ему ой как не нравилась эта тишь да гладь. Он не желал спокойствия и «покоя». Он желал реванша. Желал мнимой победы. Пусть и иллюзорной. Пусть и номинальной. Но желал… тщетно. Всё, чего он в итоге добился своими попытками «взбудоражить» остро-ровную гладь «океана», так это — закрепить над собой статус «ментально нездорового инвалида» не только среди персонала больницы, но ещё и среди некоторой части населения, — в какой-то момент его «цифры» стали не одинарными, и даже не двузначными, но… чуть позже сотни, а потом и… тысячи. В общем, его персона кого-то забавляла, кого-то огорчала, кого-то раздражала. Каждый нашёл свой уникальный отклик на его возгласы то ли о помощи, то ли о «вызове» — что бы это ни значило. Ему не удалось подать свой голос, хотя кричал он очень громко. …Но кричал он… забыв человеческий язык. Увы. *** «Я понимал тщетность этой затеи, ибо видел, что творилось вокруг, и чувствовал общую атмосферу вокруг себя, и чуточку даже удавалось что-то расслышать из других мест — будь то телевизор, разные там передачи новостные… Да… Я прекрасно понимал. Но не хотел, как мне кажется, сдаваться». «Это я сейчас измышляю об этом спокойно, но в те отчаянные мгновения, исполненные столь же отчаянными окриками и спонтанными и судорожными действиями, я метался из одного угла в другой, не зная, что такое вообще так называемый угол и как он выглядит». «И каждый чёртов день я тогда начинал с пробуждения от вечно повторяющегося сна, где я, замотанный в смирительную болоньевую ленту, словно мумия, точно также метался из одного угла в другой, задыхаясь». «Сначала в этих снах пространства было предостаточно, но с каждым разом я во снах задыхался всё сильнее, затягиваемый лентой всё крепче и надёжнее, безнадёжный в своих мольбах». «Честно, даже сейчас я не особо могу вспомнить, что именно чувствовал, помимо удушения и потери всякой надежды. Очевидно, я молил, но к чему и к кому?» «Отвечу чуть позже». *** Голоса. Голоса во тьме. Говорили прямо. Без оглядки. Ведь здесь все свои. Здесь нет чужих. Все следуют одной цели. Цели «Открыть чёрные врата». Было темно. Стулья. Высокие спинки стульев. Острые спинки и острые подлокотники. Каменные изваяния. Статуи. Символы былого величия. И знак древнего знамения. Знамения, развевающегося на ветру времён. Здесь все свои. Потому нет причин скрывать. Скрывать тот факт, что «Чёрные врата» — это иное космическое пространство, — его изнанка, о существовании которой догадываются многие, но предназначение которой известно очень малому контингенту, в число которого в том числе входят Служители Бездны, — так называемые Пророки Конца. На самом деле, у них всего несколько имён, ведь их пик известности пришёл лишь однажды, и ушёл точно также, как и пришёл, — мгновенно и неожиданно. Свидетели их существования уже давным-давно сгинули, как и они сами, во тьму, из которой долгое время только лишь и могли, что вздевать коротенькие нити, — настоящий позор. А ведь когда-то они вершили судьбы, — вершили сам космос. Настоящий позор. И вправду. Но, впрочем, время всё шло, и теперь у них достаточно нитей, чтобы рискнуть и потратить их на управление очень важной марионеткой, — той, действиями которой они воссоздадут условия для Второго их Пришествия, — них самих, Пророков Конца, — них самих, Служителей Бездны. И вот тогда же они и смогут отворить Чёрные Врата, а с их отворением — смогут сбежать от туда, куда сами сбежали в тот миг, когда на них ополчились все «игроки верховной арены», — так они называют тех всесильных существ, коим не понравилось само их существование. Воистину позор — сбежать дважды туда и оттуда, куда сами же и прибежали, затворившись там, оное место сами же и отворили. Идиотизм. Настоящий позор и идиотизм. Но они его смоют. И нынешняя марионетка в этом им поможет — определённо поможет, ведь они потратили на управление нею драгоценные нити, кои пряли долгие тысячелетия в этой тьме. Они всё поставили на кон. Взыграет ли их ставка? Мир узнает об этом в самое ближайшее время. А если нет — то и нынешние всесильные существа когда-нибудь испарятся, и единственными подобного рода существами останутся они сами — Пророки. Иронично, не правда ли? Дураки, но волею судьбы останутся в безвестности — никто про них более и не узнает. А даже если они покажутся через десяток тысяч лет, то про них уже и некому будет вспомнить. Ирония космоса — самая смешная и самая пугающая. Но, впрочем, это лишь гипотетические ситуации, кои сейчас и нельзя рассматривать, — лишь посмеяться, ведь Пророки уже поставили абсолютно всё на кон, и даже если им вновь придётся прясть нити долгие тысячелетия в этой тьме, то может и случиться так, что мир изменится настолько сильно, что их прежние техники манипуляций тканью пространства, реальности и сознания, уже не возымеют столь прежнего, оглушительного успеха. Иронично, не правда ли? Но, впрочем, Служителям Бездны не до смеха — они на вряд ли захотят прясть новые нити очередное тысячелетие. И потому, чтобы подобного не повторилось вынуждено, ведь изнутри они не могут отворить Чёрные Врата, они в действительности поставили всё на кон, и применили самую запретную и гнусную технику манипуляции из когда-либо существовавших, — они не дадут и шанса на восстановление сознания «Куклы», — их нынешней и их единственной жертвы в данный момент, — юнца, кои погряз во тьме собственной души, коя застила всё её пространство в результате внешних потрясений, кои сковали его руки и ноги, — истинная человечья трагедия, — воистину питательный ресурс для Служителей Бездны, — воистину встреча судеб — встреча одинаково обречённых существ — человека и кукловодов, — одинаково беспомощных в своей изначальной сути. Так какую же технику они используют или уже использовали на нём? …Расскажут сами кукловоды — Пророки Конца. Но… чуть позже… *** «Многотысячные голоса, доносящиеся будто бы из темноты в последнее время перед отправкой из больницы поутихли, но в те мгновения тишины и безнадёги, длящиеся словно вечность, моё сознание всё туманилось волокной пыли, кою дуло из тех мест, кои я не мог осознать своим человеческим разумом — я это знал, ибо пыль эта — не здешняя, и, тем более, не Земная явно, — я это знал, ибо на ней это было написано чёрным-побелу настолько явно, что это нельзя было отрицать или игнорировать». «Это были сущие мгновения, но по их прошествии мне становилось настолько плохо, что даже если бы я не потерял ног — я бы не смог натурально ходить, ибо меня шатало бы из стороны в сторону, — нет… я сразу же упал бы, подкосившись и провалившись в кому, — это ощущалось отчётливо, и всё, что мне оставалось — так это оставаться в сознании и бороться изо всех сил — это единственное, что у меня хорошо получалось в этом немощном физическом состоянии». «Но за одной бурей пыли пришла другая, с иной пылью — другого сорта, более ядовитого и опасного. Я смог и эту бурю пережить, но она меня подкосила ещё сильнее, и бодрствовать я мог лишь три с половиной часа в сутки». «Через ещё мгновения — пришла третья буря, точно также с иной пылью, другого сорта, ещё более экзотического и дикого. Если раньше я мог отчётливо ощущать, что это — буря пыли, то в этот раз я не сразу осознал, что это вообще пыль — я думал, что на меня и на весь окружавший меня мир — на эту больницу, на город, на телестудию, новостные передачи которой я краем глаза смотрел, пока меня возили по больнице, напала страшнейшая напасть — будто бы Бог разгневался, будто бы апокалипсис 72-х демонов Ада вознёсся в Земной мир. И если предыдущие две бури пыли ощущались так, будто бы они целенаправленно атакуют мой разум — мой мозг, то в третий раз пыль витала в моей палате, во всей больнице — от неё задыхались люди, жалуясь на то ли плохое кондиционирование, то ли на плохую погоду, то на ещё что-нибудь, но только не на бурю пыли, — это меня вывело из себя, и я начал орать, что буря пыли, мол, уничтожает вас, а вы вините в своём плохом самочувствии всё, что угодно, но не пыль, витающую в воздухе. Меня назвали после этого ослом, а моя популярность в сети возросла, меня стали узнавать в этой же больнице — новые пациенты, некоторые из которых специально ложились сюда, а не в другие десятки госпиталей в городе, подходили ко мне и пародировали меня, копируя мою интонацию из роликов и трансляций в интернете». «Но даже после этого я не замолчал, и даже наоборот стал активнее в своих криках и мольбах прекратить этот ужас и изничтожить эту пыль. Я обращался к президенту родной страны, президентам и министрам других стран, к сообществу иллюминатов, к всеведущим провидцам Майя, к Фараонам и председателям Морской палаты древнего, затонувшего царства… Ведь я видел, что мой медбрат, который возил меня — ещё сильнее сопливил, а его слюна ещё обильнее капала на ручки моей коляски. Я беспокоился за него. Но и не только за него… Несменяемая, главная телеведущая телеканала, который постоянно показывали в этой больнице, точно также чихала, а её глаза были ужасно красного оттенка — мне становилось страшно. Я ощущал, что все сошли с ума. Все смеялись надо мной. Но моя популярность росла сильнее, чем кого бы то ни было на этой планете — больше, чем у учёных, актёров, звёзд и моделей, хотя я всего-навсего был инвалидом, судьба которого предрешена. У меня были все основания полагать, что все сошли с ума. Глаза у всех были красные. У всех из носов и ртов текли сопли и слюни — иногда даже с красноватыми жилками, но все смеялись и одновременно любили меня, не замечая, что умирают прямо у меня на глазах. Если раньше я орал на всех, ненавидел всех, презирал всех, завидовал всем, у кого было больше одной полноценной ноги, то теперь мне было искренне их всех жаль. Я беспокоился за их судьбы. Мне было ужасно страшно. Досмерти страшно». «И лишь потом я осознал, что всё это — была моя вина». «Я — главная и единственная причина наступившего апокалипсиса, погубившего мою родную планету — планету Земля».