Глава 3 — Глава 3 — Тщетная борьба

Глава 3: Тщетная борьба. Предупреждение: ПИСАТЕЛЬ — НЕ врач. Не воспринимайте написанное как реальность. Любая написанная, вымышленная история — это лишь симуляция, основанная на впечатлениях и жизненном опыте, не отражающая всей правды жизни. Если у вас проблемы со здоровьем, ни в коем случае не воспринимайте написанное ниже, в этой главе, всерьёз. Надеюсь на понимание и на вашу внимательность и осторожность. *** В стерильном зале шла борьба со смертью. Ставка: — ЖИЗНЬ, — МОЯ. — Ха-ха-ха-а-а… Фух-х… — …Попробуешь ещё встать? — …Или настолько ничего не ощущаешь… до сих пор?.. …Я хотел было кивнуть, но… …Я в отчаянии… …До сих пор не смирился со своей судьбой… *** — …Как это понять, «нужно успеть»? — я еле дописал последние буквы, но покалывающая дрожь в пальцах усилилась. Главный врач, отвечающая за мою реабилитацию, взяла планшет и со смесью привычного сочувствия и тревоги посмотрела на моё сообщение, набранное с размером шрифта 36. — …Как я уже говорила, ты был в коме семь лет, ещё с подросткового возраста, и сейчас тебе 24. Она говорила прерывисто, взвешивая каждое слово. — …Ах-х, — охнув, она указала пальцем на свои вспученные, красные глаза, концентрируя всё моё внимание на них: — Когда тебя привезли, у тебя были раздроблены все чёртовы кости, понимаешь? — Руки были в наименьшей опасности. Мы регулярно делали операции ног, перепробовали все способы восстановления, но, поскольку ты был в коме, всё это оказывало лишь мнимый эффект, — организм просто-напросто не мог восстановить все последствия всех травм, с учётом того, что не получал достаточного количества витаминов, веществ и прочей ху*ни, которые мы в тебя «лили вёдрами» — и в рот, и в уши, глаза капали… и всё равно ни-че-го. …Никогда не привыкну к характеру этой женщины. — Всё, что мы могли сделать, так это не дать тебе умереть, — поддерживать твой организм на одном и том же уровне, давая ему шансы восстановиться. — …Но, как ты видишь… — Ни-че-го. …Смотря, как она безжалостно, будто бы насмеиваясь, махает головой из стороны в сторону, мои губы поджались и задрожали, предвещая водопад чуть выше них. Обида. Несправедливость. Злость. Я не был виновен. Я любил себя и жизнь. То был несчастный случай. Так чем же я заслужил?.. — …В общем, от ампутации мы изначально отказались, ибо был видимый, хоть и очень небольшой шанс на восстановление, — считанные проценты, но сейчас… Я, уже заплаканный, опущенный лицом вниз, смотрящий на бинты и железные винты, шпалы, скрепы, громоздящие мои ноги — аж до коленей — поднял голову и, не веря своим ушам, на каждом из которых был аппарат-усилитель слуха, направил взгляд на неё… Как она может?.. Как-к… — …Но… «Но»? — я вздрючил уши, оттопырив их на всю. — …Если… Что? — …Ты… Я?! — …Успеешь… От меня что-то зависит?! — …До того, как настанет точка невозврата… Неужели… я… могу… избежать… наихудшего… — …То — тьфу-тьфу — сможешь ходить на своих «родных»… А-а-а… Не-у-же-ли?! Я-я-я-я-.... — …Но, помни: — У тебя есть лишь полгода — организм, находящийся в коме — не то же самое, что бодрствующий, и второй может вести себя крайне непредсказуемо, особенно с нефункционирующими частями тела, — он рано или поздно может просто взять — раз — и отринуть их! — Особенно с учётом того, что твоих родных костей уже там не осталось — лишь затвердевшая, инородная жидкость-заменитель с крайне малой частицей твоей днк, которая ещё и к тому же требуется в регулярной, хоть и не частой, замене по «техническим» причинам. Никто не в силах восстановить килограммы костной структуры самостоятельно, особенно, когда те напрочь раздроблены, особенно в коме, и особенно с учётом нехватки подвижности и физической активности, которые являются в умеренных объёмах прекрасной энергией, словно «пульс жизни». …Как-к, как я могу этого достичь… Будь то бы заметив вопросительный проблеск надежды в моих глазах, мгновенно сменивший прежнее отчаяние, она продолжила: — Всё, что от тебя требуется, так это: — 1) Принимать каждое лекарство и медицинскую процедуру, которые тебе положены, даже если те могут вызвать осложнения в других частях организма. Поскольку твоя ситуация крайне сложна, нам придётся пользоваться столь же радикальными методиками восстановления, ведь и время на исходе, и состояние организма крайне плачевно. 2) Каждый день, регулярно заниматься умеренной физической активностью, с личным тренером-реабилитационистом, с перерывами, по нескольку подходов за день, «по столовой ложке», мы такими темпами поможем организму вспомнить, каково это — жить. …Вот смотрю я на неё, и не понимаю — смогу ли я, несмотря на её пугающий, безжалостный характер, довериться ей? Наверное, да. Но вот загвоздка: — как мне пожать ей руку, в знак нашего сотрудничества, если и со зрением беда, и с руками дрожащими… как мне увидеть наше рукопожатие? — А ощутить… смогу ли я хоть что-то почувствовать?.. …Не знаю, сколько я пребывал в «ином мире» своего хаотично-целеустремлённого разума, но вот уже, сейчас, она подняла мой взгляд за подбородок, и, удерживая его, смотрела сквозь мой взор — будь то в направлении моих мыслей. …И сказала она тогда с донельзя уверенным, столь же целеустремлённым взором, каковое было у её пациента — меня: — Ты сможешь всё. …Да как же я тогда мог отказать своему «ментальному отражению», говорящему те же слова, что и я сам — самому себе, в эти тяжёлые минуты, длящиеся вечность? Никак. — Да. Я смогу, — написал я тогда в приложении для рисования на планшете, оный она мне предоставила для подписи медицинского соглашения о сотрудничестве пациента и главного врача, своим ещё почему-то не забытым почерком. *** — Но, та «подпись» не имела юридической силы, так что через некоторое время мне пришлось ставить её уже в «физическом мире» со всеми вытекающими проблемами, как ты понимаешь. Прошло три месяца. Я сидел уже на больничной койке, в обычной, общей палате, где смог несколькими днями ранее познакомиться с человеком, имеющим как общие трагедии, так и вкусы, интересы… — Дак как же она могла иметь «силу», если была сделана в «рисовалке»? — спросил тот у меня: — выглядел он на средние года — ни юн, но и ни стар, — и его вид был весьма суровым (наверное, из-за этих кустистых бровей), но сердце, как успел понять, у него вроде доброе. В очередной раз изрядно занервничав от непривычки от общения с человеком, которого знаю лишь несколько дней, я замешкался, но таки ответил, покатав на пальцах слова, — не зная, смогу ли произнести всё вслух, не запнувшись, и подумав: «Может, всё же написать это на планшете». Но всё же, следуя словам той женщины-врача, «Ты должен тренировать свой язык! Иначе так всю оставшуюся жизнь промолчишь! — Физические проблемы — не есть препятствие!», я ответил словами изо рта: — Я просто… Ну, мои глаза, ты понимаешь. Открыла она-то загруженный на устройство документ, но экран-то сенсорный, и я, сам того не ведая, смахнул и случайно открыл то приложение, даже ничего и не заметив, — так, по крайней мере, пересказала она мне со смехом, а я — уже тебе. …Вот говорил и говорил я это всё, и мой взор всё тупел и тупел, приспускаясь всё ниже и ниже, от моих мыслей «Зачем всё это знать незнакомцу? Кому я нужен — инвалид?» И мысли мои проникли через грот моего рта: — Хотя, чего это я… говорю о всякой ерунде… пытаясь забыть лишь на мгновение, что я всего-навсего обычный инвалид, пробывший в коме каких-то жалких 7 лет… Но вдруг, мой новый знакомый — такая же страждущая душа, лишь чуть в более приглядном облике, чем у меня, — ответила на мои мольбы о помощи, сказав: — Ты не тот, кто ты есть, ведь ты — нечто большее, чем… …У него был очень умный вид, когда он медленно проговаривал эту высокопарную чушь… — А… …Даже и не знаю… — А-х… …Мне так хочется смеяться… Он специально выглядит так глупо, подпирая свой общипанный подбородок кулаком?.. …Эти бородатые брови сводят меня с ума… — Ах-ха-аха-ах-аха-аха-аха… — Ха-ха… — Ах-х… Думаю, я нашёл… друга. …Как же он мне напоминает… «Его»… *** Дул сильный ветер. Мороз обдувал нас инеем, то рассеиваясь, крошась, то вновь — остекляясь, затвердевая на наших зимних куртках. Мы всё шли и шли. Куда? Мы сами не знали. Но даже так, мы осознавали, что погода не была сегодня и здесь нашим другом, а равно наоборот — аномальной и подозрительной. Неужто мы недруги в этой глуши? — Становится не по себе от такого приветствия, — сказал я. А ведь всего будто бы прошло мгновение с той поры, некогда мы сидели в тепле за кружкой какао и смотрели из окна отоплённой квартиры прямо в эту пустошь, окружённую лесной изгородью, скрывающуюся за занавесками наших окон. И, пока я рассуждал, пытаясь забыть о дремучем и волшебном тепле, словно пустынный путник, мечтающий о капле, попутно переминаясь с ноги ногу, аки пингвин, вышагивая зигзагами впереди себя, мой спутник чуть поодаль справа подал глас: — Не по себе будет, если мы не успеем вернуться до рассвета, — его лицо окутывал мех капюшона, так что я не мог удостовериться в его обеспокоенности. И сказал: — Не странно ли, что мгновениями ранее мы плясали на снегу, а теперь… — Чуть не помираем, не так ли? — довершил он мою фразу. Обстановка, не сказать, что хаотична, но сказать, что странна и некомфортна. От того ещё более беспокойно. Задумываясь об этом теперь, окутанный двадцати с лишним градусами мороза, если не тридцати, то… как вообще люди древности, не имея лекарств, отправлялись, зная, что, то мог быть их последний путь? Люди, до чьей смерти рукой подать, в каких-нибудь двадцать лет — это ещё дай бог — могли просто так, без умолку, как мы, — хотя, мы лишь чуть за пределы города вышли, — брать и путешествовать, в такие-то морозы? И ведь как-то выживали… Но как? Так и представляю: неандерталец, обмотанный в шкуру и мех какого-нибудь среднестатистического мамонта, — хех, на вряд ли конечно, — проходит пару лесочков, пару возвышенностей, пару речушек замёрзших, и окочуривается возле разведённого, но вскоре погасшего навеки костерка в отдалённой пещерке. Так и представляю нас на их месте. — А ведь так и будет, если мы сейчас же не развернёмся домой, — прошептал сквозь себя так задумчиво, что не услышал меня он. Но, впрочем, — хотел сказать «к лучшему», но, всё же, кавычки здесь уместны, — и, честно, не знаю, как здесь лучше быть. Вроде бы так просто — «просто возьми и спроси его! — вдруг тот уже давным-давно хотел бы развернуться домой!», но… …Не знаю почему, но… …Я не знаю, как это описать… …Это чувство… …Я всегда был нерешительным… …Но, конкретно это чувство… …Не знаю как, но я уверен, что это совершенно не те ощущения, что я испытываю в моменты неуверенности, — как раз наоборот: — я почему-то уверен в одном-единственном, и причём настолько стойко, что я даже не знаю, как объяснить это самому себе… …И то, в чём я уверен настолько сильно, — понятия не имею, откуда у меня в голове взялась эта мысль, я бы сказал, идея, — так это… «Я хочу дойти до конца». …Опять же, не имею ни малейшего понятия, что это за «конец» и откуда, опять же, взялась эта мысль, но я настолько уверен в этой идее, что, должно быть, лишь это заставляло меня всё это время… идти сквозь мороз и снежную бурю. И, наверняка, даже то, как мы договаривались вместе с «ним» идти вместе именно в этот период времени — между поздним-поздним вечером и ночью — а также то, куда собираемся пойти, а также то, как мы смотрели из окон в тот лесной, пустующий ореол, словно «око бури», — это лишь из-за того, какая «идея» вскружила мне голову. Уверен, я был слишком напористым при убеждении «его» пойти в это время и это место. И лишь в тот миг, когда мы не могли общаться из-за снежного и ветреного шума, и были сконцентрированы на собственных мыслях и переживаниях, лишь в этот миг я смог проанализировать и осознать, что лишь я один ответственен за эту прогулку. И ровно в тот момент, когда я завершил все свои размышления, не считая более подробного анализа касательно ответственности, «он» окликнул меня, снизив мой градус, доведя его до обратной точки «кипения» — «zero».