Я перевела удивленный взгляд с одной на другую. Разве магия — это не хорошо? Почему они обе выглядят такими расстроенными?
— Бедняжка, — Марта стиснула меня в объятьях так крепко, что я едва не задохнулась.
— Только не реви, она же не помирает, — напомнила Марина, но смотрела на меня все равно с грустью. — Ничего ведь страшного не произошло? — спросила она, пытаясь, кажется, убедить не столько меня, сколько себя саму. — У тебя и так кандидатов в женихи не было, кроме этого… Яринского, — фамилию незнакомого настоящей мне мужчины она почти выплюнула, скривив губы. — И вряд ли появились бы, даже не будь ты одаренной.
— Да, ты права, — я натянула на лицо улыбку, стараясь скрыть раздражение. Если снижение шансов моего замужества настолько сильно расстраивает сестер, значит с положением женщин тут совсем туго. Мне что, революцию придется устроить, чтобы жить здесь так, как я привыкла? — Давайте работать, иначе не успеем до концерта.
Я надеялась, что и в этот раз магическое слово «концерт» подействует на девочек ободряюще, но увы, они по-прежнему смотрели на меня так, будто я на последней стадии рака. Однако за тряпки все же взялись.
— Может, тебе лучше отдохнуть? Говорят, пробуждение силы — неприятный процесс, — пробормотала Марта, почему-то пялясь на носки своих стоптанных туфель.
— Я чувствую себя… — сказать «нормально» не повернулся язык, — вполне сносно. К тому же, без меня вы точно не успеете закончить.
Переворошив шкаф и обнаружив в нем еще несколько вещей, уже не пригодных для носки даже дома, я отложила их на нижнюю полку. Надеялась отыскать еще что-нибудь, что расскажет о семье Соколовских, но увы, попадались мне только остатки былого величия вроде ни разу не надетой бежевой шляпки, которую, видимо, хранили как память, и нескольких дорогих бальных платьев в пыльных чехлах.
Закончив и со шкафом, я решила проверить, как дела у Матины. Войдя в ванную, с удовольствием обнаружила не только саму белую чугунную чашу, но и раковину и — слава всем существующим богам — стиральную машину. Выглядела она так же, как самая первая машинка моей бабушки — «Малютка», но все лучше, чем полоскать те же простыни руками. Что там настираешь куриными лапками Маргариты, а тем более девочек?
Марина домывала пол, выложенный плиткой со множеством трещин. Да и стены, от которых местами отвалилась краска, оптимизма не добавляли. И все же чистота несколько скрашивала бедность этого места. Еще бы почерневшие швы между дощечками плитки глаза не мозолили — и было бы замечательно. Но что имеем, как говорится.
Похвалив Марину за старания, я вернулась в комнату. Наклонилась к ведру, и вдруг пол взбрыкнул, как норовистый жеребец. Я почувствовала, что заваливаюсь на бок, но упасть мне не дала вовремя подоспевшая Марта.
— Ты все-таки приляг, отдохни, — сказала она, помогая мне добраться до дивана. — А на кухне и в комнате мы сами закончим.
Я бы хотела возмутиться, но сил не осталось даже на пару слов. Пришлось подчиниться упорным попыткам младшей сестры укрыть меня пледом. Отметив про себя, что диван надо или выбить, или пропылесосить, или — если не получится очистить — выбросить к чертовой матери, я закрыла глаза.
Думала, что сразу усну, но оставалась бодрой. И невозможность пошевелить даже пальцами из-за накатившей слабости вскоре привела к тому, чего я так сильно боялась: я начала размышлять обо всем, что сегодня произошло.
Я не слишком отчетливо, но все же помнила свою прошлую жизнь: много работы, мало развлечений. Однушка в новостройке в ипотеку, серия неудач в личной жизни. Деньги — вот все, что волновало меня. Две работы и подработка. Кажется, я что-то кому-то рассказывала, что-то писала и редактировала, но попытки вспомнить, какой профессией владела, на кого училась и как складывался мой карьерный рост, потерпели полный крах.
Помнила, что средств на жизнь хватало. Но больше — ничего. Ни увлечений, ни друзей, все мое существование поглотила работа, похожая на панический забег хомяка в колесе. Иногда — книги или посиделки в баре с немногочисленными знакомыми, спортзал, но, кажется, все это без особого удовольствия, «потому что надо».
При попытке вспомнить более ранние годы перед глазами мелькали только обрывки: целый шкаф, забитый книгами, в старой комнате с ковром на стене. Какой-то спорт — бег, кажется. Собственный громкий смех, проселочная дорога под колесами велосипеда и радость от того, что город остался позади. Сами по себе воспоминания казались милыми, но их омрачало осуждение, которое покрывало все детство как сеть липкой паутины. «От бега ноги будут некрасивые», «лучше бы погуляла с подругами, чем целями днями с книжкой сидеть», «опять порвала штаны, пока каталась в лесу» — сколько бы ни пыталась, не могла вспомнить ни одного хорошего слова в свой адрес и стыд из-за того, что не могу быть такой хорошей, какой хочет видеть меня мама.
Теперь, оглядываясь назад, я без труда поняла, что моя взрослая жизнь стала такой пресной из-за бессознательной боязни осуждения. Все у меня было «как у всех» — ни меньше, но и, увы, не больше. Тогда я этого не чувствовала и казалось, что делаю все правильно. Я не понимала, почему на душе так тоскливо и пусто, но не настолько, чтобы покончить с собой. Так что же случилось? Почему я… умерла? Откуда-то о том, что именно умерла, я знала совершенно точно.
Обновлено: 20.01.2026