Глава 4 — Глава 2.2 Ама

— Цянь Дайлань, — очень официально сказала Лян Ваньинь, — ты должна понимать: одной красоты недостаточно. — Спасибо, что похвалила мою внешность, — радостно ответила Цянь Дайлань. И, не теряя времени, отправила в рот кусочек тофу с крабовой икрой. Жевала. Жевала. Жевала. — Малышка Лань ещё совсем юная, — наконец сказал Е Сицзин, отдышавшись. — Зачем ты вообще ей это рассказываешь? — Я не маленькая, — сухо сглотнула Цянь Дайлань. — Если округлить — мне почти двадцать лет. И тут же запихнула в рот ещё одну креветку. Жевала. Жевала. — Если бы это были просто отношения, я бы ничего не сказала, — продолжила Лян Ваньинь. — Раньше вы встречались — я же молчала. — Ты называла её «фабричной девкой», — холодно оборвал её Е Сицзин. — Это ты называешь «молчать»? — Подожди, — вдруг подняла руку Цянь Дайлань и с удивлением посмотрела на них. — А «фабричная девка» — это оскорбление? Вы правда считаете, что это что-то плохое? Оба промолчали. Цянь Дайлань не особенно волновало, что думает Лян Ваньинь — она смотрела только на лицо Е Сицзина. На этого богатого мальчика, который с детства не знал лишений, у которого жизнь была ровнее и глаже, чем её собственные волосы. На лице Е Сицзина мелькнула тень неловкости. Цянь Дайлань всё поняла. Её первой реакцией было раздражение на саму себя: «Почему я так хорошо читаю чужие лица? Было бы легче жить, будь я глупее и тупее». Вторая мысль тут же перечеркнула первую: «Нет. Я должна оставаться такой же — чуткой и умной. И продолжать зарабатывать деньги продажами». Если бы такие слова сказала кто-то другой, Цянь Дайлань непременно бы спросила: почему труд, в котором люди честно работают и зарабатывают, вдруг становится поводом для презрения? Кто, если не рабочие у конвейеров, собирает те самые изящные, красивые часы? И с какого права те, кто до сих пор живёт на деньги родителей и оплачивает учёбу из семейного кошелька, считают людей, способных прокормить себя собственным трудом, чем-то ниже? Лян Ваньинь выглядела слегка ошарашенной. И немного растерянной. — Прости, — медленно положив палочки, сказала Цянь Дайлань. — Я схожу в туалет. На этот раз Лян Ваньинь не рассмеялась. На её лице появилось сожаление — будто она раскаивалась в том, что наговорила лишнего. Цянь Дайлань подумала, какие же люди противоречивые существа. Лян Ваньинь говорила всё это, чтобы сделать ей больно — а когда та действительно расстроилась, ей вдруг стало неловко. Как и Е Сицзин: он ясно понимал, что её образование и работа «не дотягивают» до его уровня, но всё равно продолжал с ней встречаться — одновременно заботясь о ней и заставляя плести красивые лживые истории, чтобы обмануть свою семью. Как и сама Цянь Дайлань: она прекрасно знала, что Е Сицзин любит её не так уж чисто и искренне — и всё равно не могла решиться расстаться. Ей было жаль терять его — его самого, его лицо, и его деньги. Среди всех мужчин, которых знала Цянь Дайлань, по внешности и манерам Е Сицзин действительно мог делить второе место с Инь Шэньянем. С этими мыслями она уныло пошла в туалет. Расстроенная настолько, что даже пописать толком не получилось. И тут как раз позвонила сестра Май — Цянь Дайлань ответила ей. По голосу было ясно: сестра Май только что закрыла крупную сделку. Она сразу спросила, доехала ли та, уже, наверное, встретилась с Е Сицзином, и как он — надёжный ли парень… — Сестра Май, — сказала Цянь Дайлань, — я и сама не знаю, надёжный он или нет. — Что случилось, Цяньцянь? — встревожилась та. — Моя маленькая, ты плачешь? — Да нет… — глухо ответила Цянь Дайлань. — Просто… немножко неприятно. Совсем чуть-чуть. Сестра Май была человеком опытным и сразу угадала: — Его подруга что-то сказала тебе, да? — Ничего такого, — безжизненно ответила Цянь Дайлань, зажав маленькую «Nokia» между плечом и ухом, и подошла к раковине вымыть руки. — Просто мне кажется, я плохо себя проявила в разговоре с ней. За дверью, отчётливо услышав эту фразу, Е Сиянь остановился. Их разделяла лишь плетёная бамбуковая ширма. Голос Цянь Дайлань, обогнув стену, доносился приглушённым и тоскливым — таким, каким говорят люди, которых сильно обидели. — Она сначала сказала, что я «цветочный горшок из земли», то есть просто деревенщина, — жаловалась Цянь Дайлань. — А я должна была ответить! Что плохого в земле? Фарфор тоже делают из глины! И фарфоровые вазы потом в музеях храняться как сокровища! — И вообще, почему я «деревенщина»? Это она просто не понимает мой вкус, — возмущённо продолжала она. Сестра Май сразу встала на её сторону: — Да конечно! Я же тебе подбирала самый ходовой и модный товар. Эти вещи по нескольку раз перезаказывали — продавались отлично. Какая еще «деревенщина»? — А ещё она сказала, что первая любовь Сицзина знает три языка, — всхлипнула Цянь Дайлань. — Английский, французский, итальянский или что-то такое. Я тоже знаю три языка! Я говорю на путунхуа, на тьелинском диалекте и на японском! Я этим хвасталась? Я всем об этом кричала? Нет! Потому что я скромная! — Вот именно! — горячо согласилась сестра Май. — Да будь она хоть наполовину такой же выдержанной, как наша Цяньцянь. Ты, между прочим, ещё и кантонский знаешь! — Ага, — кивнула Цянь Дайлань. — Тихо-тихо, давай говорить тише. — Если станет совсем тяжело — сразу возвращайся, — сказала сестра Май. — Я сейчас после работы посмотрю билеты, куплю тебе обратный. Вернёмся домой, нечего там терпеть это унижение. — Угу… — Цянь Дайлань сжала свой мобильный телефон и тихо сказала: — Просто… мне пока немного жаль. — Чего жаль? — спросила сестра Май. — Что именно? — Сицзин красивый, — мучительно призналась Цянь Дайлань. — И очень богатый. — Ну… тут не поспоришь, — вздохнула сестра Май. Они помолчали. Потом Цянь Дайлань добавила: — Его подруга ещё сказала, что в будущем он унаследует дело отца. А я, между прочим, тоже преемник — социалистический. Мне вообще-то целую страну принимать, такую ответственность нести, и я ведь не хожу с этим наперевес. Так с чего бы ему хвастаться? Сестра Май вздохнула вместе с ней, а потом сказала: если понадобится обратный билет — звони. После разговора Цянь Дайлань почувствовала себя гораздо лучше и вышла из туалета. И тут же — неожиданно — столкнулась с Е Сиянем в чёрной рубашке. Рукава у него были полностью опущены. Глубокий чёрный цвет подчёркивал длинные, красивые пальцы. Чёткая синяя вена тянулась по тыльной стороне ладони к среднему пальцу — как прожилки на крыле большой синей бабочки. Цянь Дайлань поклонилась: — Здравствуйте, брат. — Ты всё время кланяешься, — улыбнулся Е Сиянь. — Где научилась? Цянь Дайлань вяло выдала очередную ложь: — У преподавателя японского. — Ты знаешь японский? — с интересом спросил он. — Немного, — ответила она. — Насколько «немного»? — Ну… — Цянь Дайлань махнула рукой. — Например… «бака».* П.п: дурак. — Отличный японский, — улыбнулся Е Сиянь. — Ты не только скромная, но ещё и с юмором. Он сказал мягко: — Цянь Дайлань, Сицзин ещё молод. Он не плохой человек — просто слишком легко жил и иногда говорит, не думая. Прошу, будь к нему снисходительнее. Цянь Дайлань уставилась на него: — А вы разве не должны спросить, сколько мне нужно денег, чтобы я ушла от Сицзина? Е Сиянь не удержался от смеха, в глазах заиграла тёплая улыбка: — Этому тоже учит японский учитель? — Нет, — честно ответила Цянь Дайлань. — Я в дорамах видела. — Я не собираюсь разлучать вас, — покачал головой Е Сиянь. — Сицзин действительно тебя любит. Иначе не стал бы устраивать весь этот спектакль. Я его брат, а не злодей, который разлучает влюблённых. Он жестом предложил ей следовать за ним — рядом с туалетом было не лучшее место для разговора. Е Сиянь был высоким, шагал широко. Цянь Дайлань приходилось почти бежать, чтобы не отставать от него. Шагая, она всё же нерешительно спросила: — Но… а что скажет ваш старик?.. Е Сиянь остановился и удивлённо посмотрел на неё: — Какой старик? — Ну… дядя Е, — поспешно пояснила Цянь Дайлань. — Отец Сицзина. То есть… ваш папа. Вы же в Пекине… разве не называете отцов «стариком»? — Не всегда, — с улыбкой ответил Е Сиянь. — Иногда его называют и Ама.