Глава 2 — Глава 2.

Глава 2: Ночные штрихи и дневные краски Бутерброд Соён лежал комом в горле. Не потому что был невкусным — мама Соён готовила волшебно, даже простые ингредиенты в её руках становились произведением кулинарии. Просто Дахён знал цену этой еде, знал, что в доме Ким всегда пахло корицей, книгами и неспешным счастьем, а его собственная кухня чаще всего пахла пустотой и остывшим чаем. После уроков, когда Соён с Миной ушли на репетицию школьного спектакля, Дахён заехал в ближайший супермаркет. Его пальцы, привыкшие к тонкой фактуре бумаги и шершавости грифеля, механически перебирали упаковки с лапшой быстрого приготовления, консервы, молоко. Он высчитывал в уме, сверялся со списком на телефоне и скудной суммой в кошельке — стипендия за прошлую четверть плюс немного от продажи пары рисунков онлайн под псевдонимом. — Ынджи любит именно эти печенья, — пробормотал он себе под нос, доставая с верхней полки яркую коробку. Маленькая роскошь. Он мог себе это позволить. Сегодня. Велосипед с тяжелой сумкой в корзине казался неповоротливым. Дом, их панельная девятиэтажка, возвышался серым монолитом. Он вошёл в подъезд, где пахло старостью и жареным луком, и медленно поднялся на пятый этаж. Перед дверью замедлил шаг, прислушался. Тишина. Хороший знак. Ключ повернулся беззвучно. В прихожей на вешалке висел поношенный пиджак отца. Дахён аккуратно поставил сумку на пол, снял обувь. — Оппа? — из своей комнаты выглянула Ынджи. Её большие глаза, похожие на его собственные, светились облегчением. — Ты пришёл. — Пришёл. Как школа? — Нормально. Мисс Ким похвалила мой рисунок. Говорит, у меня талант, — девочка старалась говорить бодро, но взгляд её скользил мимо него, в сторону закрытой двери гостиной. — Конечно, похвалила. Ты лучшая, — Дахён потрепал её по волосам. — Голодная? Сейчас что-нибудь приготовлю. Пока вода закипала для лапши, он разложил продукты по полкам. Печенье спрятал на верхнюю — сюрприз на после ужина. Из гостиной доносился тяжёлый, прерывистый храп. Отец дома. Спит. Ынджи, примостившись на кухонном стуле, делала уроки. Мир в этой квартире держался на тихих ритуалах: шуршание тетрадных страниц, бульканье кипятка, мерный стук его ножа, нарезавшего зелень для супа. Дахён ловил себя на мысли, что это — его версия спокойствия. Не беззаботный смех Соён, а эта хрупкая, зыбкая тишина, которую он охранял как часовой. — Оппа, — тихо сказала Ынджи, не отрываясь от тетради. — Папа сегодня… он не ругался. Просто пришёл и лёг. — Хорошо, — ответил Дахён, хотя внутри всё сжалось. «Не ругался» было высшей формой похвалы их отцу в последнее время. После ужина и мытья посуды он усадил сестру за домашние задания, обещая помочь с английским позже, и скрылся в своей комнате. Комната была его крепостью. Стены, завешанные рисунками: гипнотические узоры мандал, портреты одноклассников, сделанные одним точным движением руки, фантастические пейзажи. И один рисунок, самый старый, приколотый к стене над столом, — двенадцатилетние они с Соён, сидящие спиной к зрителю на крыше этой самой девятиэтажки. Он нарисовал его давно, но почему-то не мог убрать. Он достал из рюкзака чистый альбомный лист и коробку акварелей. Не для школы. Для себя. Сегодня ему хотелось цвета. Того самого цвета, что был в её голосе, когда она рассказывала про свой роман о письмах. Он набрал на кисть воды, смешал охру и кадмий желтый… и начал рисовать почтовый ящик. Старый, облупленный, но в щели его опускной створки пробивался золотистый свет, а вокруг, из трещин в дереве, росли нежные синие цветы, которых не бывает в реальности. Рисование было его способом дышать. Каждый штрих — выдох напряжения, каждая расплывающаяся акварельная клякса — та эмоция, которую он не мог выпустить иначе. Здесь, на бумаге, он позволял себе быть уязвимым. Позволял тоске по чему-то светлому и безоблачному прорываться наружу в виде солнечных зайчиков на нарисованной стене или в виде тёплого света из щели того самого почтового ящика. За стеной послышался шорох, потом голос отца, грубый, невыспавшийся. Дахён замер, кисть застыла в воздухе. Сердце ускорило ритм. Но голос стих, послышался звук открываемого холодильника, затем шаги обратно в гостиную. Бутылка не звякнула. Пока. Он выдохнул и снова погрузился в свой мир. Нарисовал конверт, выпавший из ящика. На конверте — детская, неумелая подпись. Он присмотрелся и с лёгкой улыбкой добавил рядом с подписью крошечное перо, точь-в-точь как на цепочке Соён. Внезапно в тишине комнаты прозвучал тихий, но настойчивый сигнал телефона. Соён. Солнышко (18:47): Ты жив? Пропал после школы. Помоги, заклинаю! Чем отличается «даже если» от «хотя» в этом предложении? Я запуталась, а от этого зависит судьба моего героя! Дахён посмотрел на сообщение, и странное тепло разлилось по груди, отогнав ночную прохладу и тяжёлые мысли. Он отложил кисть, вытер пальцы о тряпку. Д (18:48): Скидывай. Солнышко (18:48): вот скрин Д (18:50): «Хотя» — это уже свершившийся факт, который не мешает главному действию. «Даже если» — гипотетическое, возможное условие в будущем. Твоему герою, который боится писать письмо, подходит «даже если». «Даже если она не ответит, он должен сказать». Он отправил и задумался. Потом добавил: Д (18:51): Сильная позиция. Он не ждёт гарантий. Он действует вопреки страху. Солнышко (18:53): Дахён-а… Ты гений. Ты не только в числах силён. Спасибо. стикер с обнимающимся зайцем Солнышко (18:54): Завтра на велосипеде? Я научусь вовремя вставать. Обещаю. Д (18:55): Обещания надо выполнять. Солнышко (18:55): Ага! Как и наши, про письма! Кстати, что делаешь? Дахён взглянул на акварельный почтовый ящик, на крошечное перо. На то, как его частный, нарисованный мир незримо переплетался с её словесным. Д (18:56): Рисую. Он не стал говорить что. Некоторые вещи пока лучше оставались между ним, бумагой и тишиной комнаты, где единственным звуком было его дыхание и далёкий, приглушённый шум города за окном, в котором где-то там, в соседнем подъезде, жило его солнце, даже не подозревавшее, что является главным источником света и на его бумажных вселенных тоже.