Я вскочил с кресла в холодном поту. Четвёртый отдел? Эдвард? Этого всего не было, это был кошмар. Выдохнув с горькой смесью остаточного страха и облегчения, я обмякаю в кресле. В кармане брюк мялась телеграмма: «Вылет в Осло 05:00. Вещи на трое суток. Не обсуждается». Как сказать Рите? Что «трое суток» — это ложь, причём наглая и прозрачная, как оконное стекло после дождя? Я представил, как она будет ходить без меня одна, как будет вязать носки для того, чьего рождения я, возможно, не увижу. Феникс терся о ногу, требуя внимания. Я налил себе вина, но пить не стал — просто смотрел, как лунный свет играет в тёмно-рубиновой глубине. Завтра эта хрупкая жизнь, этот запах дома, эта теплота — всё останется здесь. А я поеду на север, в холод, где из всех чувств останется только один — животный, цепкий страх. И стыд. Стыд за свою трусость, за то, что не нашёл слов сегодня вечером.
Горло сжала знакомая, тошнотворная горечь. Та самая, что подступает, когда понимаешь — тебя уже переиграли. Даже не ты, а вся твоя жизнь. Свадьба, вкусный ужин, планы на ремонт ванной — всё это оказалось наивным детским лепетом на фоне одного казённого листка с печатью.. Ещё недавно я заботился о беременной Рите, работал в своем привычном темпе, наблюдал со стороны за хрупким балансом жизни, которая на моей работе считалась чисто функциональным термином... Чего ещё я мог желать от жизни? Рита уже давно спала, положив руку на увеличившийся живот, а я стою в двери, запечатлевая каждый миг этого момента, — помятый, всё ещё похмельный, растерянный сонный мужик, которого скоро отправляют невесть куда по прихоти какого-нибудь щелкопёра из Берлина, который в своих докладах пишет нас «оперативными единицами», а на ужин заказывает фазана под трюфеля.
Мысленно сплёвывая на хаотичный, несвязный поток мысли, я бреду на кухню, где стол уже был оккупирован Фениксом, долизывающим растаявшее масло с одного из бутербродов — казённую колбасу с них он уже давно украл и сожрал, а немного погодя принялся за масло. Цокнув языком, я смахиваю кота со стола и выкидываю хлеб, а затем наливаю ещё один бокал вина, чтобы затушить похмелье. Сажусь за стол и разочарованно замечаю, что в хлебнице осталось лишь 2 кусочка, — придётся завтра идти в пекарню за квартал от дома. Хлопаю по лбу и вспоминаю, что выезжать уже сегодня, и оседаю обратно на холодную табуретку.
Кажется, это называется депрессия? Когда мысли перегружаются постоянным потоком сознания, проблемами, конфликтами внутри и извне, а затем все это разрывается как бомба, после себя оставляя в голове лишь блеклое, серое, апатичное уныние. И ведь многие люди совсем не замечают это явление, предпочитая скидывать это на усталость, плохое настроение, на что угодно прочее. Почему же я сейчас переживаю это состояние? В чём же проблема? Я лишь жертва эпохи, бюрократии, своего же государства, будничной серой жизни от зарплаты до зарплаты, от рабочего кабинета до дома. Казалось, такая рутина осядет, а может, с ней свыкнется мое постоянно беспокойное мышление, бьющееся в поисках мотивации и вдохновения, но реальность бросила очередную белую перчатку прямо мне в лицо.
Я запиваю нарастающее беспокойство вином, выдыхаю горькую спиртовую отдушину, и хлопаю по колену, подзывая Феникса. Кот, уже сидевший в ожидании привычного призыва, тихо мяукает, запрыгивает на мои ноги и устраивается поудобнее, мурча. Глажу его, осознавая, что он — чуть ли не единственное, что держит меня на плаву уже несколько лет. Бурлящая каша из мыслей находит выход в горячих слезах, и я начинаю тихо и горько рыдать, проводя последние моменты со своим пушистым другом, которого я если и увижу в следующий раз, то одному лишь жестокому Богу известно когда.
Успел лишь налить вина в блюдце Фениксу за компанию, я опомнился и посмотрел на настенные часы, показывавшие, что уже без четверти четыре часа ночи, и экстренно начал собираться к выходу. Нужно было объясниться с Ритой. Я наспех собрал чемодан, еле как впихнув туда всё самое важное, и на остатках воли побрёл в комнату, где мирно спала моя жена.
— Рита? Проснись, пожалуйста, на мгновение. Мне скоро выходить, – выдавил я, заметив, что в моём голосе уже не слышно той молодой искры, и мои речи стали скорее напоминать беспристрастные уведомления из рупоров.
— Эрик? Что случилось? — её голос был сонный, хрипловатый от подушки. Она приподнялась на локте, и лунный свет из окна упал на её округлившийся живот, на её лицо, ещё не утратившее мягкости сна. — Ты на службу так рано? Ещё ночь на дворе.
Она потянулась к тумбочке, щурясь, чтобы включить лампу. Жёлтый свет залил комнату, и я увидел, как её глаза, сначала мутные, постепенно проясняются, а в них появляется сначала недоумение, потом лёгкая тревога.
— Не совсем на службу. Командировка, — сказал я, и слова повисли в воздухе комом ваты. Тяжёлым, беззвучным.
— Командировка? — она села, натягивая на плечи одеяло. — Куда? Надолго? Почему ничего не говорил?
В её вопросах не было испуга. Пока не было. Была привычная, бытовая досада жены, которую ставят перед фактом. Эта обыденность резанула больнее, чем истерика.
— В Норвегию. Осло. — Я отвернулся, делая вид, что поправляю ремень на чемодане. — Ненадолго. На… на несколько дней. Срочное поручение сверху.
Тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело. Потом я услышал шорох одеяла.
— «Ненадолго», — тихо, без интонации, повторила она. — Эрик. Ты смотришь в пол.
— Просто устал, — пробормотал я.
— Не ври мне. Хотя бы сейчас не ври. «Несколько дней» — это три? Четыре? Неделя?
Я молчал. Молчание было громче любого ответа.
— Так, — сказала она одним выдохом. В её голосе появилась странная, отстранённая собранность. Она встала с кровати, накинула халат. — Так. Значит, так.
Она прошла мимо меня, не глядя, в гостиную. Я слышал, как она открывает шкаф, как шелестит одеждой. Я стоял посреди спальни, как истукан, и смотрел на смятую сторону кровати, где она только что спала.
Через несколько минут она вернулась. В руках у неё был его тёплый свитер, тот самый, шерстяной, колючий, тёмно-синий. Тот, что я никогда не носил, потому что он чесался, но который она когда-то связала долгими зимними вечерами.
— Возьми, — сказала она просто, кладя свитер сверху на аккуратно сложенные в чемодане рубашки. — Там холодно. Говорят, северный ветер с фьордов пробирает до костей.
Она подошла к комоду, взяла пару шерстяных носков, положила их рядом со свитером. Её движения были точными, экономичными, лишёнными суеты. Каждое действие было гвоздём в крышку того мира, что оставался здесь.
— Рита… — начал я, но слов не было. Только ком в горле.
— Я не буду спрашивать, почему, — перебила она, всё так же не глядя на меня, поправляя уже идеально лежащие вещи. — Потому что ты не скажешь. Или соврёшь. Мне сейчас… мне сейчас важнее знать другое. Ты вернёшься?
Этот вопрос прозвучал не как мольба, а как требование. Тихим, стальным голосом.
Я посмотрел на неё. Она наконец подняла на меня глаза. В них не было слёз. Только глубокая, непроглядная тревога, спрессованная в ледяной ком.
— Я сделаю для этого всё, что смогу, — выдавил я. И это была единственная правда, которую я мог ей предложить.
Она кивнула, будто этого было достаточно. Потом подошла, поправила воротник моей рубашки. Её пальцы были тёплыми.
— Тогда иди. А то опоздаешь на свой самолёт, — сказала она, и её губы дрогнули в чём-то, что должно было стать улыбкой, но стало лишь болезненной гримасой. — И… будь осторожен. Хотя бы там, на севере. Обещай.
— Обещаю, — прошептал я.
Она ещё раз кивнула, отвернулась и легла обратно в кровать, повернувшись к стене, накрывшись с головой одеялом. Её фигура под тканью была неподвижной и маленькой.
Я простоял ещё минуту, понимая, что прощание уже закончилось. Оно не нуждалось в театральных сценах. Оно произошло в тишине, между слов «так» и «иди», между колючим свитером и парой шерстяных носков.
Я взял чемодан, потушил свет и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. За ней воцарилась та самая хрупкая, ненадёжная тишина, которую я должен был оставить позади. Наверное, навсегда.
Обновлено: 19.02.2026