— Ради тебя стоит и закон преступить, — прошептал Аодзава, крепко перехватив ее за плечи.
Слегка приложив силу, он легко поднял ее с коврика для йоги, сделал шаг вперед и вклинился между ее колен, не давая свести ноги вместе.
Тидзуру Цукисима оказалась прижата спиной к краю тяжелого дубового стола.
Сердце ее пропустило удар. И дело было не в физической силе Аодзавы, а в той обжигающей жизненной энергии, которая, казалось, прожигала ткань его одежды.
Ее сильные ноги, привыкшие целый день выдерживать нагрузку высоких каблуков, внезапно предательски ослабли, а мышцы охватила едва заметная дрожь.
Впрочем, сдаваться без боя она не собиралась.
Обвив руки вокруг шеи Аодзавы, словно гибкие лианы, она запрокинула голову. В ее влажном взгляде плескалось откровенное желание.
— О как? — Выдохнула она в самые его губы. — Ну что ж, тогда я хочу лично убедиться, так ли ты смел на самом деле…
Этот призыв подействовал как искра, брошенная в сухой хворост.
Аодзава не стал тратить время на слова. Он подхватил ее под спину и колени и уложил на холодную поверхность массивного стола.
Водопад черных кудрей мгновенно рассыпался за краем столешницы.
В ее пленительных глазах застыла туманная дымка, а алые губы тронула легкая улыбка.
Стройные ноги сами собой скрестились у него за спиной, и она с вызовом потянула его на себя, отчего ткань облегающих легинсов еще сильнее впилась в ее кожу.
Аодзава склонился над ней.
Тидзуру издала короткий, довольный смешок.
В тот же миг метка [Матерь Мириад Желаний] над ее головой вспыхнула призрачным изумрудным светом, и тонкий луч сорвался вниз, исчезая во лбу Аодзавы.
Внезапно все его чувства обострились до предела.
Слух стал невероятно чутким: сильное, ровное сердцебиение Тидзуру отдавалось в его ушах, словно удары боевого барабана.
Тихий шелест крови, бегущей по ее венам, напоминал рокот горного ручья, выдавая бурлящую в ней жизнь и тот скрытый прилив страсти, что уже зарождался внутри.
Он вовремя взял себя в руки.
Усиление чувств – это хорошо, но сейчас были дела поважнее.
Воздух в кабинете, казалось, накалился.
Тидзуру прищурилась, и ее голос, с поволокой недавней неги, зазвучал еще более вкрадчиво:
— Аодзава, ты точно не хочешь передумать насчет политики?
При этих словах Аодзава замер. Он выпрямился и с явным раздражением бросил:
— Тидзуру, я же говорил уже сотню раз – мне это неинтересно.
Собственно, это и стало когда-то камнем преткновения, приведшим к их разрыву.
Тидзуру Цукисима постоянно порывалась использовать ресурсы своей семьи, чтобы протолкнуть Аодзаву на политическую арену.
Она была убеждена, что их общего интеллекта хватит, чтобы шаг за шагом взобраться на самый верх властной пирамиды этой страны и изменить ее.
Сделать Аодзаву несменяемым премьер-министром.
А себя – его вечной первой леди.
Но Аодзаве это было даром не нужно.
Перерождение стало для него шансом начать всё с чистого листа, и в этой жизни он поклялся следовать лишь велению собственного сердца.
Путь политика, особенно на первых порах, неизбежно сопряжен с грязными сделками, вынужденными компромиссами и бесконечным притворством. Это было полной противоположностью его пониманию «свободы».
Куда приятнее было работать учителем с приличной зарплатой, стабильным отпуском и вести спокойную, размеренную жизнь.
Он не хотел быть рабом власти и не собирался становиться заложником своей силы.
Если бы «красная» метка появилась над головой безупречного, доброго человека, он не причинил бы ему вреда, какой бы соблазнительной ни была награда.
Сила сама по себе не имеет морали, ее суть определяют способ получения и сердце того, кто ею владеет.
Только та мощь, которой он может управлять железной волей, по-настоящему принадлежит ему.
— К чему это упрямство из-за временных трудностей на старте? — Тидзуру приподнялась на локтях. С ее бледных щек еще не сошел нежный румянец, а голос оставался мягким. — Когда мы окажемся на вершине, ты сможешь проводить любую политику на благо народа. И заодно зачистишь всех тех правых, которых так терпеть не можешь. Если мы объединимся, для нас не будет ничего невозможного.
— Тидзуру, я не хочу больше об этом спорить. Скажи лучше, зачем ты меня звала? — Аодзава решительно закрыл тему.
Раньше он не хотел в премьеры, а теперь, обладая сверхъестественными способностями, тем более не видел в этом смысла.
У него был свой путь к истинному величию, и кресло главы правительства казалось на этом фоне мелким и незначительным.
Но поделиться этими мыслями с Тидзуру он не мог.
— У меня своя дорога. Та, что распланировала ты, мне не подходит.
— Хе-хе.
Тидзуру негромко рассмеялась, не желая продолжать перепалку.
В глубине души она была одержима властью, но так же сильно она любила Аодзаву.
Она хотела быть женой премьер-министра, но этим премьером должен был стать только Аодзава. Никто другой ее не устраивал.
— Я позвала тебя из-за Саори Хосино, — перешла она к делу. — Ее отец крайне недоволен нынешним состоянием дочери. Он надеется, что школа поможет ей завести подруг-сверстниц и постепенно скорректирует этот ее специфический характер.
Отец Саори Хосино был не только членом совета директоров школы, но и фармацевтическим гигантом, годами спонсирующим сферу образования. Его связи в правительстве были колоссальными.
Налаживание отношений с такой фигурой, несомненно, помогло бы карьере Аодзавы – и это было одной из причин, почему Тидзуру устроила его именно в эту женскую школу.
Здесь учились дети либо богатых, либо влиятельных родителей.
Такие, как Юки Маэда из обычной семьи, были лишь редким исключением – их брали по спецнабору для поднятия общего рейтинга успеваемости.
— Хорошо. Если это всё, я пойду.
— Угу~ – Тидзуру издала томный, вибрирующий звук.
Аодзава глубоко вздохнул, подавляя всколыхнувшиеся чувства, и вышел из кабинета.
Дверь тихо затворилась.
Тидзуру Цукисима победно улыбнулась и прошептала самой себе:
— Когда перед тобой такое спелое, манящее тело… посмотрим, надолго ли хватит твоего хваленого терпения~
…
Утренняя перекличка, уроки.
В обеденный перерыв Аодзава наскоро перекусил в столовой и отправился на поиски Ятохимэ.
Ни во внутреннем дворе, ни в классе ее не оказалось.
Тогда он направился к выходу на крышу.
Обычно дверь на чердак была заперта.
Но для некоторых личностей замки не были преградой.
И действительно: когда Аодзава толкнул незапертую дверь, в лестничный пролет ворвался весенний ветер, запутавшийся в ячейках защитной сетки.
Пара стройных ног в изящных черных чулках беззаботно болталась в пустоте.
— Ято, не стоит портить школьное имущество, — подал голос Аодзава.
— Подумаешь, какой-то замок. Грош ему цена, я возмещу ущерб, — бросила Ятохимэ беспечным тоном, даже не перестав болтать ногами.
Ей нравилось сидеть на высоте, созерцая окрестности и подставляя лицо порывам ветра. Это дарило ей ощущение легкости и свободы, словно она и сама могла вот-вот раствориться в небе.
Аодзава подошел ближе, бросив взгляд на ее руки:
— С обедом закончила?
Ятохимэ запихнула в рот последний кусок хлеба, прожевала и, скомкав упаковку в плотный шар, ответила:
— Закончила. Ты по делу или как?
— Ты ведь еще не вступила ни в один клуб?
— И кто, по-твоему, рискнет меня принять? — Вопросом на вопрос ответила она с легкой самоиронией.
Тот инцидент в начале семестра, который она искренне считала «актом справедливости», обернулся для нее лишь всеобщим страхом и роем грязных сплетен.
С тех пор путь в клубную жизнь был для нее закрыт.
— Тогда идем со мной, — спокойно произнес Аодзава. — Я порекомендую тебя в Клуб Философии.
Обновлено: 10.07.2026