Карл никогда не рассказывал предкам о всех тех издевательствах, а теперь, когда наступил конец света, скорее всего, и не расскажет. Мамы больше нет, отец устал, и теперь это едва ли имеет значение. Но иногда он все же задумывается об этом. В основном он оглядывается на свое прошлое с легкой усмешкой. В каком-то извращенном смысле он рад, что у него не было друзей, по которым можно было бы скучать или горевать.
Не то чтобы Карл был каким-то слишком странным или особенно отличался от других. Он просто был тихим. Ростом чуть меньше остальных детей, возможно, был слишком привязан к комиксам и хорошей успеваемости по математике, а не к спорту и грубым и неловким играм в догонялки. Он всегда был довольно неловким в общении. В какой-то степени он и сейчас такой, но ему нечасто приходится сталкиваться с людьми своего возраста, так что это практически ему не мешает.
Иногда, когда все успокаивается, он думает, что ад его прежней школы может быть сравним с этим, что, возможно, они существуют в нескольких пересекающ ихся плоскостях. Иной раз, отходя из адреналинового состояния после того, как чуть не погиб в очередной, сотый раз, Карл понимает, что готов всю жизнь терпеть насмешки и вытянутые ноги, норовящие поставить ему подножку, если это означает, что он сможет избежать всего этого.
Это осталось в прошлом. Он скучает по однообразным дням, когда все, что ему нужно было делать, — это сидеть за партой и слушать, как бубнят учителя. Скучает по этим убогим обедам и оглушительному гулу кафетерия. Скучает по стонам из-за необходимости вставать рано, по грохоту захлопывающихся шкафчиков, по слишком холодным умывальникам и раздатчикам бумажных полотенец, которые казались вечно пустыми.
Скучает по урокам физкультуры.
И это тупо. Тупо потому, что он не любил футбол, ненавидел баскетбол и сокрушался от того, что ему приходилось бегать круги. Он едва ли не плакал, когда у них были какие-то групповые занятия, особенно если они были связаны со спортом. Он садился в угол и отказывался двигаться, плюхнувшись на самую высокую часть трибун, он просто молился, что его оставят в покое.
Его всегда заставляли участвовать.Его и всех остальных, но разница заключалась в том, что всем остальным, похоже, это нравилось. Для них это было весельем, а для Карла — практически пыткой.
И все же в один год этот предмет каким-то образом стал его самым любимым за все время учебы в школе. Все изменилось, и его не выталкивали из зоны комфорта ради игр, которые в конечном итоге не представляли никакой важности. Его мама часто говорила что-то вроде «правильный учитель может изменить все» , и Карл закатывал глаза, принимая это за одну из тех вещей, которые взрослые говорят просто так. До недавнего времени, пока он не погрузился в свои воспоминания, он и не осознавал, насколько она была права.
Тренер Смит был ужасно высоким человеком с громогласным голосом и в целом устрашающим видом. Многие дети боялись его. Он не боялся накричать, громко прихлопнуть в ладоши, чтобы заставить учеников зашевелиться. Он раздавал дисциплинарные взыскания словно конфеты и не стеснялся заставлять детей бегать дополнительные круги.
Дети его ненавидели. Он был вредным, никогда не давал поблажек. И неважно, что он делал занятия интересными, пока ты себя хорошо вел. Его все считали диктатором. Суровый, — бормотали ребята постарше, хмурясь и пробираясь по коридорам, натягивая на ходу капюшоны, когда тренер Смит замечал их укрытые головы с высоты своего роста над толпой. Если бы проводился опрос на звание наименее популярного учителя, он бы занял первое место без сомнения.
Он был и всегда будет любимым учителем Карла. Лучшим из тех, кто, по мнению Карла, когда-либо у него преподавал. Даже сейчас, вспоминая тренера Смита, он улыбается.
Потому что Карл всегда сидел в углу, пока другие дети носились по спортивному залу, бросая баскетбольные мячи, стуча теннисными мячами о стены, прыгая на скакалке и исполняя двойной голландский прыжок, и тренер Смит подходил к нему. Свисток на его шее поблескивал в свете ламп в зале. Когда он впервые заметил забившегося в угол Карла, он вскинул голову, и Карл приготовился к тому, что на него будут кричать, пока в груди у него зарождалась паника, точно так же, как и в прошлом году, когда их учителем была круглая женщина с волосами, похожими на солому.
Но тренер Смит не стал на него кричать. Ни в тот первый день занятий, ни в последующие. Вместо этого он, похоже, пришел к выводу, что Карл делает это не для того, чтобы отлынивать, пожал плечами и плюхнулся на грязный пол спортзала прямо рядом с ним.
Двойной голландский прыжок – это вот это: