Глава 68 — Глава 64. Ты — императрица. Не соблазняй меня.

Рука Е Цин, приподнявшая занавеску повозки, замерла. Она лихорадочно обдумывала, как ему ответить. Возможно, поняв её мысли из этой мимолётной нерешительности, Сяо Цзюэ улыбнулся: — Императрица всё так же не умеет держаться, стоит её чуть-чуть поддеть? Е Цин: «…» Да чтоб тебя! Весело тебе, значит, людей дразнить, да? Несмотря на гнев, Е Цин всё же пришлось произнести вежливые слова: — Ваше Величество, ниспосылаемая вами благодать обширна и глубока, вы снискали глубокую поддержку народа. Небесные божества на Вас взирают, и предки-основатели династии тоже будут оберегать Ваше Величество. Слова прозвучали красиво, но на заданный ранее Сяо Цзюэ вопрос она так и не пожелала дать прямого ответа-обещания. Он вновь улыбнулся. Его глаза были похожи на покрывшееся льдом озеро в зимний день, отражающее солнечный свет: с виду оно ослепительно красиво, но стоит подойти ближе и коснуться — холодное до боли. В повозке повисла тишина. Снаружи доносился лишь равномерный стук колёс по дороге, и этот звук делал молчание ещё более гнетущим. Е Цин, склонив голову набок, искоса взглянула на Сяо Цзюэ, а затем внезапно немного придвинулась к нему. Сяо Цзюэ, от которого только что исходил ледяной холод, вдруг перестал его источать — точь-в-точь как сломавшийся холодильник, который неожиданно перестал морозить. Он покосился на Е Цин, сохраняя высокомерно-холодное выражение лица: — Что такое? Е Цин закатала рукав и протянула свою белоснежную, словно снежный корень лотоса, руку к губам Сяо Цзюэ: — Ваше Величество, если вам плохо, можете укусить меня. На виске у Сяо Цзюэ нервно дёрнулась вздувшаяся вена. Е Цин начала уговаривать его с настойчивостью и заботой: — Божественный лекарь Фан говорил мне, что, если Ваше Величество становится раздражительным, то, вероятно, это из-за того, что яд в теле вновь пробудился. Моя кровь на какое-то время способна подавить действие яда. По сравнению с перспективой после смерти быть похороненной заживо вместе с этим псом-императором, куда выгоднее сейчас дать ему укусить себя и выпить немного крови. Лицо Сяо Цзюэ потемнело: — Разве я не говорил тебе, чтобы ты больше не общалась с лекарем Фаном? Его острый взгляд уловил под просторным рукавом Е Цин, чуть выше запястья, белое пятно. Прежде чем Е Цин успела отдёрнуть руку, он крепко схватил её за полное, но всё же изящное запястье и закатал ей рукав до самого локтя. Как он и предполагал, на её руке была намотана ещё одна повязка. Лицо Сяо Цзюэ ещё больше помрачнело: — Императрица забыла, что я говорил раньше? Этот лекарь Фан ещё смеет просить у тебя кровь? А эта особа перед ним ещё и пытается хитрить — нанесла рану на верхнюю часть руки, думая, что так он её не увидит? Е Цин не могла до конца понять негативное отношение пса-императора к лечению. Пусть яд гу в нём и трудно излечить, но даже призрачная надежда всё же лучше полного её отсутствия. Боясь, что пёс-император взбесится и обрушит гнев на божественного лекаря Фана, Е Цин с невозмутимым видом заявила: — Это не лекарь Фан попросил у меня кровь, а я сама дала её ему. Раньше, сдавая кровь, Е Цин в глубине души руководствовалась в большей степени чувством долга. Она считала, что это тело изначально принадлежало первоначальной императрице, и раз её кровь могла спасти Сяо Цзюэ, то она, занявшая чужое тело, не могла просто стоять и смотреть, как он умирает. Теперь же, сдавая кровь, Е Цин ясно осознала — это уже был не долг, а её собственное желание, чтобы Сяо Цзюэ остался жив. Она твердила себе, что пёс-император на самом деле хороший правитель и, если он пробудет на троне подольше, простой народ будет жить лучше. С его защитой и поддержкой императрицы-матери, она могла бы делать во дворце всё, что ей вздумается... Но в конечном счёте, всё это были лишь отговорки, которые она находила, чтобы оправдать своё желание спасти Сяо Цзюэ. А этот пёс-император… кажется, в нём нет ни одной черты, которая могла бы по-настоящему нравиться другим. Но если вдуматься, в нём нет и ничего откровенно плохого — напротив, он несколько раз выручал её из трудных ситуаций. Пока Е Цин пребывала в задумчивости, Сяо Цзюэ тоже погрузился в свои мысли. Его грубоватые пальцы скользили по глубокому следу от укуса на её запястье, и вся мрачность в его глазах рассеялась. Девушки обычно так или иначе переживают из-за шрамов на теле. Е Цин отдернула руку и проворчала: — Лекарь Фан дал мне лекарство от шрамов. След от пореза на запястье и вправду исчез, а вот от укуса почему-то не проходит. Услышав упоминание о лекарстве от шрамов, взгляд Сяо Цзюэ на мгновение смущённо дрогнул: — От одного шрама ты так убиваешься, а если я оставлю ещё один след, ты, наверное, будешь сидеть целыми днями и рыдать над запястьем? Услышав это, Е Цин представила себе жуткую картину: вся её рука в следах от укусов, — и её моментально пробрало до мурашек. Она поспешно отдернула руку: — Ваше Величество, я просто пошутила. А затем и вовсе прильнула к окну повозки, уставившись на мелькающий за ним пейзаж. Сяо Цзюэ: «…» В конце концов он взглянул на Е Цин, которая, прильнув к окну, высунула голову, чтобы посмотреть наружу, и произнёс всего два слова: — Иди сюда. Повозка как раз проезжала мимо знаменитого в Цзяннане Лотосового пруда длиной в десять ли. Стояла жаркая летняя пора и листья лотоса высоко поднимались к небу, а между ними то там, то здесь виднелись нежно-розовые цветы. Смотря издали, поистине можно было увидеть ту самую величественную картину, что описана в строчках: «Слились с горизонтом лотосов листья — бескрайний пейзаж. В цветах лотоса солнца лучи необычайно красны». П.п. Строчка из стихотворения поэта эпохи Южная Сун Ян Ваньли (1127-1206, китайский поэт, приверженец чань-буддизма) под названием «На рассвете выхожу из храма Цзинцысы проводить Линь Цзыфана». В центре пруда девушки из Цзяннаня собирали лотосы, управляя маленькими лодками с острыми носами. Они скользили среди листьев лотоса высотой до пояса и напевали песню о сборе лотоса в характерной южной манере — картина была по-настоящему живописной. Е Цин, услышав слова Сяо Цзюэ, слегка повернула голову. Яркое солнце озарило её нежно-розовые щёки, и даже тонкие пушковые волоски на лице в тот миг казались прелестными. Её глаза словно вобрали в себя всю влагу цзяннаньских рек — чистые, ясные и полные невинности. Фениксовые глаза Сяо Цзюэ опасно сощурились. Кажется, он тихо выругался, а затем Е Цин увидела лишь огромную тень, что на неё обрушилась. Последующие события были немного сумбурными. Е Цин почувствовала, будто ей в голову залили клейстер — она ощутила некоторое головокружение и замешательство. Щёки Е Цин пылали, но Сяо Цзюэ дышал куда тяжелей, чем она. — Ты императрица, тебе надлежит быть сдержаннее. Больше не соблазняй меня, — внезапно произнес пёс-император, поправляя её одежду. Будь его дыхание чуть спокойнее, Е Цин, возможно, и поверила бы. Кто вообще первым начал? Она закатила глаза и шлёпнула по руке пса-императора, отодвигая её. Выражение лица Сяо Цзюэ слегка изменилось: — Одна из завязок на твоей одежде порвалась. Е Цин уставилась на завязку, упавшую на пол повозки, и на мгновение потеряла дар речи. Они ведь всего-навсего поцеловались. Хотя она и сама не поняла, как это вышло, но, придя в себя, обнаружила, что её одежда была порвана и ворот полностью распахнут. Сяо Цзюэ дважды откашлялся и сказал: — Когда вернёмся во дворец, я пришлю тебе десять новых нарядов. Е Цин, прижимая к себе расползшийся ворот, молча отодвинулась подальше: — Тогда я заранее благодарю Ваше Величество. Настроение Сяо Цзюэ, только что улучшившееся, из-за её действий снова помрачнело: — Что ты делаешь? — Просто держусь от вас подальше, чтобы снова случайно не соблазнить Ваше Величество. Сяо Цзюэ, разрываясь между смехом и досадой, протянул руку, обхватил её за тонкую талию и притянул к себе: — Всё ещё злишься? Он положил подбородок на макушку Е Цин, одной рукой приподнял занавеску повозки и принялся вместе с ней разглядывать пейзажи по обочинам дороги. — Когда вернёмся во дворец, таких прекрасных видов больше не будет. — Цзяннань всегда славился своими живописными горами и чистыми водами, пейзажи здесь, само собой, хороши, — ответила Е Цин. Сяо Цзюэ усмехнулся: — Самое прекрасное зрелище — это обильный снегопад за перевалом Яньмэнь. Если будет возможность, я отвезу тебя туда. Голос его в тот миг был по-особенному мягок, почти мечтателен. Е Цин чувствовала, что должна ответить «хорошо». Но в тот миг, сама не зная почему, она не могла разжать губы, и в глубине души её захлестнуло сильное чувство вины. Она вдруг почувствовала себя воровкой, которая не только присвоила роскошную жизнь первоначальной императрицы, но и украла её возлюбленного. Заметив её странное состояние, Сяо Цзюэ опустил взгляд на неё: — Что случилось? Губы Е Цин дрогнули. Бесчисленные последствия признания пронеслись в её голове со скоростью молнии, но всё же она решилась и заговорила: — Ваше Величество, на самом деле… — Ваше Величество! Мы прибыли на перевал Хуэйлун! — раздался снаружи громогласный крик Ван Цзина. Сяо Цзюэ сжал переносицу пальцами и коротко велел: — Прикажи войскам встать на привал. Отбери пятьдесят лучших бойцов. Отдав распоряжения, он повернулся к Е Цин: — Родина генерала Го Да находится здесь, в Хуэйлуне. Сейчас я прикажу, чтобы кто-нибудь помог императрице причесаться. Ты пойдёшь вместе со мной навестить дом генерала. Неведомо почему, Е Цин почувствовала, что, если не скажет правду сейчас, другого шанса может уже не быть. — Ваше Величество, я… Сяо Цзюэ прервал её: — Что бы ни было — скажешь, когда вернёмся. С этими словами он сошёл с повозки. Вскоре пришли Цзы Чжу и Мо Чжу, чтобы поправить причёску и переодеть её в торжественный наряд с изображением феникса. Увидев её наряд с оторванной завязкой, Цзы Чжу и Мо Чжу тут же прикусили губы, чтобы скрыть улыбку. Е Цин же ощущала лишь невыносимое беспокойство. Когда они вместе с Сяо Цзюэ отправились в дом генерала Го Да, Е Цин так и не смогла найти подходящий момент, чтобы заговорить. Пятьдесят отборных воинов шли впереди, расчищая путь. Церемониймейстер поместил тигриный знак в лакированную красную шкатулку из парчи и с почтительным благоговением нёс её за Сяо Цзюэ. Е Цин шла рядом с Сяо Цзюэ. Хотя их окружали изумрудные деревья и буйные душистые травы, атмосфера была столь торжественной, словно они находились в тронном зале, где придворные совершают поклонение императору. Разведчики заранее разузнали дорогу у местных жителей. Процессия, петляя, свернула в горную лощину, привлекая по пути немало любопытных взглядов окрестных поселян. — Посмотрите, какие важные люди! Такую ткань, как на том господине чиновнике и его супруге, я никогда раньше не видел в мануфактурной лавке богача Лю, что в здешнем городке! — Скорее всего, сам господин начальник округа пожаловал в наше захолустье. — Эх ты, баба! Не видишь, что на флаге золотой дракон вышит? Может, это сам император прибыл! — Император в такую глушь? Я слышал, как на днях старый учёный Сунь говорил об этом у входа в деревню. На одеждах, что носят ваны, вышивают ман-дракона* с четырьмя когтями, а у императора — золотого дракона с пятью когтями. С такого расстояния толком не разглядишь — может, на флаге вышит именно ман-дракон. Значит, приехал ван! П.п. Ман в данном контексте — геральдическая разновидность дракона. Часто его называют «младший дракон» или «дракон знати». Отличается от золотого только меньшим количеством когтей. Многие крестьяне, работавшие в полях, бросили свои занятия и начали показывать пальцами на приближающуюся процессию. Некоторые даже побежали обратно в деревню, чтобы позвать всех поглазеть на это зрелище.  Одна из старушек, увидев, что они направляются к склону горы, удивлённо воскликнула: — Неужели эти люди идут к дому охотника Го? Лица у крестьян тут же стали пёстрыми от самых разных эмоций. Одна женщина с язвительным выражением лица фыркнула: — Глядите, с ними и солдаты идут. Может этот мужик из семьи Го натворил дел на стороне, вот императорский двор и прислал людей его арестовать! — А то! Госпожа Го говорила, что её троих детей на обратном пути домой ограбили разбойники и зарубили. А я погляжу на охотника Го — детина здоровенный, прямо башня! Кто посмеет на них напасть? Как бы не вышло так, что это они сами на стороне убийствами да грабежами промышляли, а дети-то как раз при бегстве случайно и погибли? — Вероятно, так оно и есть. По словам матери Хуцзы, их Цуйя как-то раз ранним утром стирала бельё у реки и столкнулась там с охотником Го, который пришёл мыть только что добытого в горах оленя. На груди у охотника Го были огромные шрамы от ножевых ранений — должно быть, следы от прежней разбойничьей жизни… — Тогда Цуйе надо быть поосторожней. Она ведь молодая незамужняя девица — если вдруг положит на неё глаз такой… Сплетни и злобные домыслы, похоже, были единственным развлечением этих людей после еды. В Хуэйлуне редко случалось что-либо значительное, и потому толпа деревенских, словно зрители на представлении, проследовала за процессией прямиком к воротам дома охотника Го... Неказистую соломенную хижину огораживал простенький бамбуковый плетень. За плетнем виднелись грядки, а на утрамбованной площадке перед домом наседка водила за собой недавно вылупившихся цыплят, разыскивая корм. Под навесом стоял небольшой очаг, сложенный из жёлтой глины. В глиняном горшке на нём кипел отвар, булькая и выпуская клубы пара. В воздухе стойко витал терпкий аромат лекарственных трав. За очагом стояла низкая складная табуретка. На ней сидел мужчина в одежде из грубого коричневого холста и, используя трубку для раздувания огня, вдувал воздух в топку, чтобы пламя разгорелось сильнее. Этот мужчина от природы был настолько высок и могуч, словно самой судьбой ему предназначалось быть титаном, подпирающим небеса. И оттого, что он сидел на крохотной табуретке, прикованный к низенькому очагу, необъяснимо веяло горькой тоской героя, дошедшего до конца своего пути.   Автору есть что сказать: Эх, как только дело доходит до написания любовных сцен, так сразу ступор (вся в морщинах мудрости). Кто же из моих дорогих читателей говорил в прошлый раз, что если застрял на любовной линии, то надо устроить героям «это самое-самое»? И вот… сегодня, когда ваша покорная слуга-автор снова упёрлась в любовную сцену, у меня и вправду возник порыв опробовать этот метод. Хорошо, что я вовремя остановилась (закуривает). …………………… Мини-сцена: Пёс-император (жадно сглатывая слюну): Императрица, будь сдержаннее. Не соблазняй меня. А-Цин (швыряет в него тапок): Да пошёл ты!