Поскольку в прошлый раз отец и дочь расстались недружелюбно, нынешний визит министра Е сопровождался неизбежной неловкостью.
Е Цин велела слугам подать чай и, начав беседу, касалась исключительно вопросов борьбы с наводнением и обороны от армии Ань-вана, намеренно избегая темы Е Цзянь Суна.
После нескольких обменов репликами министр Е наконец не выдержал. Он держал чашку чая, словно собираясь сказать нечто примирительное, но не смог заставить себя опустить лицо*. И потому выражение его лица застыло в какой-то странной, неловкой гримасе:
— Императрица, должно быть, уже слышала о Сун-эре?
*П.п. Не может опустить лицо — не хватает смирения, чтобы унизиться, попросить о чём-то.
Обращение «императрица» в этом контексте уже означало, что он пришёл просить.
Е Цин вовсе не собиралась брать на себя это неприятное дело и сделала вид, что ничего не понимает:
— Что с ним? Я ведь в Янчжоу, а не в столице. Откуда мне быть в курсе всех новостей?
Министр Е не разбираясь, действительно ли Е Цин не в курсе или только притворяется, с видом глубокой скорби и отчаяния воскликнул:
— Он молод, порывист и неопытен. Его умышленно втянули в заговор люди из партии министра Яна. Его ошибочно приняли за одного из них и бросили в тюрьму Министерства наказаний.
Е Цин изобразила удивление:
— Неужели? Это и впрямь неприятность… Я слышала от императора, что министр Ян обвиняется в государственной измене, караемой уничтожением всех девяти поколений семьи. Отец, вы же принесли немалую пользу, собирая доказательства. По возвращении в столицу вас, по всем заслугам, ожидало бы повышение. Если теперь он окажется вовлечён в это дело, всё может обернуться большими потерями.
Как только зашёл разговор о самом болезненном, министр Е едва не разрыдался. Он воскликнул:
— Пока ещё не ясно, коснётся ли это всей семьи Е. Императрица, вы должна спасти семью Е!
— В деле такого масштаба, что я могу сделать? — с лёгким вздохом сказала Е Цин. — Разве только отец напишет письмо домой, чтобы старейшины семьи исключили моего сводного брата из родословной. Тогда он больше не будет иметь ни малейшего отношения к семье Е.
— Ты!.. — министр Е указал на неё пальцем, потрясённый до такой степени, что на мгновение даже лишился дара речи.
Е Цин с невинной улыбкой, будто действительно советуя от чистого сердца, произнесла:
— Его мать всё ещё живёт в семье Е, и это, боюсь, тоже может вызвать пересуды. Почему бы отцу не выслать наложницу Чжоу из дома? За поездку в Цзяннань у вас есть немалые заслуги, думаю, император вряд ли станет привлекать вас к ответственности за связь с братом. На данный момент это, пожалуй, самый разумный выход.
Министр Е с силой швырнул чайную чашку на низкий столик сбоку и, указывая на дочь, закричал:
— Какое у тебя жестокое сердце! Это же твой брат!
Е Цин с невинным выражением лица проговорила:
— Даже сын императора, нарушив закон, должен быть наказан наравне с простолюдином. Он совершил преступление, что же я могу сделать? Таков закон великой Хань. Почему отец укоряет меня?
— Как вообще могла семья Е родить такую дочь! — министр Е с гневом ударил по столику. — Мне вообще не следовало отправлять тебя во дворец! Все стремятся к процветанию своего рода, а ты, похоже, только и ждёшь, когда семья падёт!
Цзы Чжу вспыхнула от возмущения, услышав эти слова, и тут же резко ответила:
— Министр Е, будьте осторожны в своих словах! Как вы можете говорить такое императрице?
Министр Е и сам осознал, что был слишком резок. Придя немного в себя, он отвёл взгляд в сторону, лицо его при этом оставалось мрачным до крайности.
А вот Е Цин, вопреки ожиданиям, вовсе не разгневалась, напротив, она удивительно спокойно произнесла:
— Не понимаю, отчего отец считает, что падение одного незаконнорождённого сына означает крах всей семьи Е?
На эти слова министр Е не нашёлся что ответить. Е Цин, не торопясь, продолжила:
— Я ведь уже напоминала отцу о различии между детьми от законной жены и от наложниц. Но, похоже, мои слова тогда так и не были услышаны. Цензора Ханя сняли с должности, в том числе за то, что он возвышал наложницу, унижая законную супругу. Отец занимает пост министра церемоний и заведует придворным этикетом. Если найдутся те, кто подаст на вас донос, обвиняя в подобном же, неужели вы считаете, что кресло под вами так уж прочно стоит?
Министр Е, наполовину возмущённый, наполовину неуверенный, воскликнул:
— Твоего второго брата несправедливо бросили в тюрьму, а ты не только не собираешься ему помочь, но ещё и заводишь тут разговоры о разнице между детьми наложниц и законных жён! Неужели ты действительно хочешь спокойно смотреть, как он умирает в тюрьме?
Но и на это Е Цин ответила всё так же спокойно:
— Император — мудрый правитель. Если второй брат действительно невиновен, он непременно будет освобождён. Всем известно о моей принадлежности к семье Е. Если я выступлю с прошением в его защиту, пусть даже потом его оправдают и отпустят, разве кто-то из чиновников поверит, что всё произошло без моего вмешательства? Если меня обвинят в покровительстве собственной семье, разве смогу я и дальше сохранять своё положение при дворе?
Эти доводы были совершенно очевидны. И именно в такие моменты ей особенно важно держаться в стороне, иначе неизвестно, до чего доведут слухи из уст чиновников с языком как лотос, гниющий внутри*.
*П.п. «Язык как лотос, гниющий внутри» — метафора чиновников-клеветников, умеющих красиво говорить и ловко насаждать сплетни.
Но министр Е, похоже, и не задумывался об этом. Возможно, в его глазах детьми по-настоящему считались только сын и дочь наложницы Чжоу.
Глядя в спокойные, но холодные глаза Е Цин, министр Е внезапно почувствовал, что больше не в силах выдержать её взгляд.
Он искренне питал чувства к наложнице Чжоу и по-настоящему любил её детей. Он уделял им гораздо больше внимания и заботы, чем Е Цин и Е Цзянь Наню. Можно сказать, что только к ним он и относился как подобает достойному отцу.
В конце концов, это были дети, которых он растил собственными руками и некогда считал своей гордостью. И теперь, узнав, что Е Цзянь Суна бросили в тюрьму, разве мог он не терзаться?
Похоже, поняв, что просить за Е Цзянь Суна у Е Цин — дело безнадёжное, министр Е лишь сложил руки и почтительно сказал:
— Императрица — мать всего государства, и занята множеством дел. Старый министр не станет утруждать вас такими пустяками.
Сказав это, он развернулся и направился к выходу.
Служанки Мо Чжу и Вэнь Чжу, стоявшие рядом с Е Цин, нахмурились, а Цзы Чжу, особенно близкая к Е Цин, не смогла сдержать обиду:
— И как только у министра Е язык повернулся сказать такое!
Е Цин лишь взглянула на неё и спокойно произнесла:
— Раз уж я не сержусь, то с чего ты злишься?
Услышав это, Цзы Чжу почувствовала лишь горечь в сердце, но не осмелилась больше ничего сказать.
Когда министр Е вышел из комнаты, то столкнулся с Сяо Цзюэ, который стоял в коридоре, заложив руки за спину.
Он не знал, сколько времени император уже там находился и сколько из их разговора услышал.
Он поспешно склонился в поклоне, намереваясь приветствовать Сяо Цзюэ, но тот легким движением руки дал понять, что формальности не нужны, очевидно, не желая беспокоить Е Цин, оставшуюся в комнате.
Взгляд Сяо Цзюэ был холодным и равнодушным. Он лишь слегка приоткрыл губы и приглушённо произнёс:
— Следуйте за мной.
Министр Е вдруг почувствовал, как холодный пот начал катиться со лба. Он смахнул его рукавом, а затем нетвёрдыми шагами последовал за императором в кабинет.
Оказавшись там, Сяо Цзюэ достал из ящика секретное донесение и бросил его министру Е:
— Посмотрите сами.
Министр Е открыл донесение. Внутри находились векселя, которыми Е Цзянь Сун подкупал приближённых министра Яна, письменные показания одного из этих людей, а также доказательства покупки яда.
Каждое из этих доказательств подтверждало, что Е Цзянь Сун — сообщник министра Яна.
Министр Е почувствовал, как холод стремительно пробежал от макушки до пят, и всё его тело задрожало.
— Не слишком ли праздна служба в Министерстве церемоний? — небрежно спросил Сяо Цзюэ.
Министр Е в ужасе распахнул глаза и поспешно упал на колени:
— Ваше Величество, пощадите! Старый министр осознал свою вину!
Взгляд Сяо Цзюэ похолодел:
— Сейчас, когда обстановка в Янчжоу нестабильна, министр Е не должен выходить из дома без необходимости.
Это было негласное заключение под домашний арест, а также возможность обдумать свои ошибки и сделать надлежащие выводы.
Министр Е, обливаясь холодным потом, поспешно ответил:
— Слушаюсь.
Только тогда Сяо Цзюэ позволил ему удалиться.
Ван Цзин, стоявший в стороне, внешне сохранял полное спокойствие, но внутри был сильно удивлён.
Неужели Его Величество таким образом наказывает министра Е, чтобы отомстить за императрицу?
Это наказание нельзя назвать суровым, но в нынешней обстановке оно было применено более чем уместно.
Во-первых, в Цзяннане обстановка была нестабильной, и Сяо Цзюэ не мог позволить себе наказывать министра слишком сурово. Во-вторых, министр Е действительно немало послужил делу, да и к тому же он — отец императрицы. Семья Е — это лицо как императрицы, так и императрицы-матери. Как бы ни было, Сяо Цзюэ не мог позволить им потерять лицо.
Но, зная Сяо Цзюэ, Ван Цзин понимал: министр Е упустил свой шанс. О продвижении по службе теперь можно забыть, и даже пост министра церемоний, скорее всего, долго за ним не удержится.
*
Как только министр Ян был арестован, Ань-ван забеспокоился.
Но их армия даже не успела пойти на отчаянный бой, как спустя пять дней непрерывных дождей вновь началось наводнение.
Русло уже было углублено и расширено людьми под руководством Е Цзянь Наня. Однако финальный подрыв дамбы имел ключевое значение, и, опасаясь возможных осложнений, Е Цзянь Нань решил взять дело в свои руки и провести взрыв сам.
Когда уровень воды в реке Суй почти сравнялся с берегами, он с отрядом, захватив порох, поскакал к дамбе у разветвления реки.
Из-за непрекращающегося дождя земля была покрыта лужами. Чтобы уберечь порох от влаги, его плотно завернули в несколько слоёв промасленной бумаги.
Когда мешки с порохом были сложены у дамбы в подобие небольшой горки, Е Цзянь Нань водрузил в самую середину зонт из промасленной бумаги, после чего извлёк запал, заранее упакованный вместе с порохом в ту же промасленную бумагу.
Поскольку промасленный бумажный зонт закрывал от дождя, а ветра в тот момент не было, запал не промок.
Один из крепких мужчин, стоявших рядом, раскрыл над Е Цзянь Нанем зонт, а сам он достал из-за пазухи огниво.
Когда он уже собирался поджечь запал, другой рослый мужчина с густой бородой сказал:
— Господин, позвольте мне.
Если весь этот порох взорвётся одновременно, дамба будет уничтожена в один миг. А вот успеют ли они выбраться до того, как догорит запал — большой вопрос.
Е Цзянь Нань облизнул пересохшие губы, и на его лице появилась лёгкая дерзкая улыбка:
— Столько лет я у тебя учился боевому искусству, может, не всё освоил, но убегать-то точно научился!
Этот бородач в прошлом был человеком из Цзянху. Позже Е Цзянь Нань нанял его за большие деньги в качестве наставника по боевым искусствам. Поскольку министр Е был категорически против того, чтобы сын обучался боевым искусствам, все считали бородача всего лишь его конюхом.
На этот раз, отправившись на юг, Е Цзянь Нань сумел собрать столько мастеров боевых искусств исключительно благодаря этому бородачу.
Е Цзянь Нань бросил взгляд на уровень воды в реке Суй и сказал:
— Если будем тянуть дальше, наводнение просто захлестнёт всё вокруг.
Он потянулся взять из рук здоровяка промасленный бумажный зонт и распорядился:
— Вы все идите на тот берег и ждите там.
Здоровяк помедлил на мгновение, но, в конце концов, передал ему зонт.
Только бородач отказался уходить.
Е Цзянь Нань бросил на него косой взгляд:
— Бородач Вэй!
Бородач вскочил на стоявшего рядом коня и сказал:
— Господин, поджигайте. Как только запал загорится, я сразу затащу вас в седло.
Е Цзянь Нань знал, что тот мастерски владеет боевыми искусствами, и в такой момент действительно будет быстрее, если он подсадит его на коня, чем если бы он сам добирался и пытался вскочить в седло.
Вот только оставался вопрос — не станет ли конь, неся на себе двух взрослых мужчин, двигаться слишком медленно.
Он чувствовал в душе благодарность за такую преданность, и не медля больше ни секунды, чиркнул огнивом, поджёг запал и рванул к коню. Бородач Вэй мигом подхватил его в седло, и они ускакали прочь за пределы дамбы.
Как только задние копыта боевого коня покинули пределы дамбы, за их спиной раздался оглушительный, сотрясающий небо взрыв.
Без преграды в виде дамбы воды реки Суй, хлынули в высохшее русло, как небесная река, прорвавшая небеса, и устремились к котловине у пика Пань Юнь.
Оглушительный рёв воды будоражил кровь и заставлял сердца людей биться чаще.
Понимая, что план удался, Е Цзянь Нань и люди из отряда, разразились громким смехом под потоками проливного дождя.
Когда армия Ань-вана заметила, что поток воды начинает стремительно стекаться в их сторону и всё больше скапливаться, среди солдат тут же вспыхнула паника.
Лишь тогда Ань-ван наконец понял, что все эти дни армия великой Хань расширяла русло не для защиты от наводнения, а ради этого самого момента.
Если его войска будут зажаты в котловине у пика Пань Юнь, он будет полностью разгромлен. Осознав это, Ань-ван немедленно приказал войскам спуститься с пика и захватить город Янчжоу.
Сяо Цзюэ с войском уже давно занял позиции и лишь ждал, когда тот сам явится прямо в ловушку.
Всё шло по плану, пока внезапно на их пути не появился Гу Линь Юань.
Он попал в плен к Ань-вану, и тот пригрозил убить его, если Гу Янь Шань не отведёт войска.
С одной стороны — император, с другой — единственный сын. Гу Янь Шань оказался перед мучительным выбором и не знал, как поступить.
Автору есть что сказать:
Никудышный отец вернётся в столицу и страдания продолжатся!
Обновлено: 17.01.2026