— Мам, что на обед готовить будем? — взяв себя в руки, Цзян Лиюнь спросила первое, что пришло в голову.
— Я отца в райцентр за продуктами отправила. Кто знает, что принесёт. Скоро сестра твоя придёт, надо бы что повкуснее приготовить…
Цзян Лиюнь сразу поняла: сегодня она, видимо, не работает.
В те годы фабрики были либо государственными, либо коллективными. Например, их волость — тогда ещё говорили «коммуна» — держала кирпичный завод.
А в их деревне работала мебельная фабрика.
Она родилась в 1967-м, в шестнадцать лет — то есть в 1983-м — устроилась туда.
Поначалу фабрика приносила неплохой доход, но примерно с этого года дела пошли под откос — то и дело объявляли простой.
Вот в конце этого года она и сойдётся с Се Цзугэнем, а на следующий год выйдет замуж.
— Лиюнь, накопай сои, пусть сестра с собой возьмёт. Ещё таро и батата накопай. Я помню, на поле тыква оставалась — её тоже срежь… — мать сыпала указаниями не умолкая.
— Если сестре надо, пусть сама и копает, — отрезала Цзян Лиюнь.
Мать притихла, на лице проступило смущение.
Цзян Лиюнь, не поднимая глаз, продолжала мыть посуду — сделала вид, что не заметила.
У родителей было четверо: один сын и три дочери. Из всех четверых больше всех хлебнула она.
Брат — старший, да ещё и мальчик — само собой, был самым любимым. Пока бабушка была жива, чуть заведётся что вкусное — тайком тащила ему.
Брат жил неплохо.
Сестра — хоть и девочка, но первенец-дочка — тоже была в почёте. Особенно потому, что вечно с братом сравнивала: этому дали, а мне нет? Чуть что — в слёзы…
Кто плачет, того и жалеют. Сестра тоже без сладкого не сидела.
Взять хоть Сяоюй… Когда та родилась, в доме и без того хлопот было полно, но сестра спокойно училась в райцентре, в средней школе.
А она? Мало того, что донашивала за сестрой старьё, так ещё и всю работу по дому и в поле тянула одна.
В детстве с корзинкой траву резать — это ещё цветочки. А когда землю разделили и каждому надел дали, брат на заводе в коммуне пропадал, ночевать домой не приезжал, сестра сперва училась, а после школы в райцентре устроилась и в поле выходить наотрез отказалась…
Всё поле — на ней и на отце.
Когда на мебельную фабрику пошла, днём там горбатилась, вечером опять на поле — передыху ни минуты.
А не делать нельзя.
В страду у людей уже все снопы обмолочены, а у них рис всё в поле торчит… Не она — кто жать будет? Чтоб гнилью пропало?
Отец — хромой, мать — хворая, у неё рука не поднимется махнуть на всё рукой.
Пахать — это адский труд. Она ещё в детстве зареклась: разбогатею — ноги моей больше в поле не будет.
Перед смертью она жила в коттеджном посёлке. Соседи-старики все как один в палисадниках огородничали — только ей было неинтересно.
В детстве она в поле наработалась досыта. И если в прошлой жизни она не собиралась с утра до вечера горбатиться, чтобы сестру овощами нагрузить, то в этой — тем более.
Цзян Лиюнь вымыла миски, вычистила котёл, принялась прибирать кухню.
До чего же здоровое у неё сейчас тело!
Радость перерождения переполняла её, в каждой жиле клокотала сила.
Не терпелось что-то сделать.
И понемногу, возясь с уборкой, она успокоилась.
В ту пору, когда и на фабрике, и в поле, за домом следить было некогда — в комнатах царил кавардак. Вымыв посуду, Цзян Лиюнь взяла веник.
Тут как раз и сестра, Цзян Липин, пожаловала.
Цзян Лиюнь сейчас двадцать, а сестра на два года старше — двадцать два.
Родители хоть и хворые, но лица у них ладные — и все четверо вышли статными.
Двадцатидвухлетняя Цзян Липин — глаза большие, кожа белая, волосы завиты в локоны, губы накрашены, брови выщипаны в тонкую ниточку — личико что твоя куколка.
И одета не по-деревенски: приталенная синяя лавсановая кофта, чёрные брюки со стрелками, туфли на невысоком каблуке… Такой наряд не то что в деревне — в райцентре за модный сойдёт.
Вся с иголочки, Цзян Липин так и лучилась гордостью. А на покосившийся родительский дом поглядывала с плохо скрытой брезгливостью.
Цзян Лиюнь почувствовала, как в груди что-то шевельнулось.
В юности она на сестру злилась — казалось, та живёт припеваючи, а она, младшая, и в доме, и в поле одна спину гнёт.
Но когда устроилась на фабрику и начала сама зарабатывать, обида потихоньку улеглась.
Она давно поняла: жизнь свою каждый сам куёт. Пенять на сестру — себе дороже, только время тратить.
Теперь же, переродившись и снова глядя на сестру — такую яркую, холёную, — она испытывала лишь щемящую грусть.
В прошлой жизни та к концу совсем сникла, дни влачила в полном упадке — так, доживала.
А сейчас — сейчас Цзян Липин была полна жизни:
— Лиюнь, тебе уже двадцать, а ты всё ходишь как чучело! На мебельной фабрике сколько девчонок — ты там самая неотёсанная!
— Денег нет, — ответила Цзян Лиюнь. На фабрике она и правда одевалась хуже всех. Другие, может, и не щеголяли, как сестра, но сменной одежды у них было по нескольку обновок. У неё же из приличного — лишь то, что сестра доносила и бросила.
— Как это нет? Ты же каждый месяц зарплату получаешь! — возразила Цзян Липин.
Цзян Лиюнь промолчала.
Зарплату-то она получала, да только на мебельной платили гроши.
Раньше ни на мебельной фабрике, ни на кирпичном заводе зарплат вовсе не было — рабочим, крестьянам из местных, начисляли трудодни.
Совсем без денег, конечно, не сидели — давали небольшие подъёмные.
Брат в 1978-м устроился на кирпичный завод при коммуне — тоже работал за трудодни, плюс двадцать фэней в день на питание. За сверхурочные или вредность доплачивали ещё немного — за месяц больше десяти юаней не выходило.
Обновлено: 19.02.2026