Глава 21 — Глава 16.1 По ту сторону всё ещё сияет слава (1).

Он сказал: «По ту сторону всё ещё сияет слава». — из «Дневника маленького монстра» С восьми лет Дин Сянь больше не отмечала свой день рождения. В тот год родился брат, и вся семья — большие и малые — крутилась только вокруг дел Дин Цзюньцуна, никому не было дела до неё. Е Ваньсань рожала тяжело: в родильной палате провела четырнадцать часов, а когда её, наконец, вывезли, в ней еле теплилась жизнь. Даже обычно молчаливый отец, стоя у дверей операционной, не мог сдержать слёз. А Дин Сянь, как посторонний человек, торчала у входа. Бабушка говорила, что у девчонки «сердце с детства злое», брата она любить не будет — и потому за ней нужен глаз да глаз. Дошло до того, что Дин Цзюньцуна на время и вовсе увезли к родне в старый дом — «чтоб спокойнее было». С малых лет бабушка её недолюбливала: всё твердило Е Ваньсань — роди сына, «надо же ветвь рода продолжить». Родственницы и снохи рядом тоже любили поддевать Дин Сянь: — Вот родится у мамы братик — и мама тебя бросит, — хихикали. Впервые это услышала в три-четыре года — и тут же разрыдалась, вцепившись в мамину ногу, умоляя, чтобы так не было. Но взрослым будто весело было её пугать: — Появится брат — и любить тебя станет некому. Раз сказали, другой, третий, четвёртый… Слова эти въелись ей под кожу. Однажды бабушка снова принялась при всех подгонять Е Ваньсань: «Сына надо!», — и тут Дин Сянь разрыдалась в голос: — Не хочу брата! Если родится — я его выброшу! С того дня бабушка окончательно насторожилась: стала по ночам вставать и проверять — не утащила ли девчонка Дин Цзюньцуна и не выбросила ли его куда. А Е Ваньсань вложила все силы в сына, и про день рождения дочери забывала всё чаще. Дин Сянь и сама почти никогда не напоминала. Бывали годы, когда отец вдруг вспоминал и водил её в ресторан — и всё. Теперь она и сама свой день почти перестала помнить. Сразу после еды, Дин Сянь сидела у кривого дерева перед домом, делала уроки — и вдруг вспомнила: завтра её день рождения. Завтра… Кино… И думать о задачках стало решительно некогда. Девчонка опёрлась щекой на ладонь; глаза часто-часто моргали. Договорено: завтра — и точка. Завтра всё закончится. И в эту ночь она так и не уснула. Пятьсот раз взглянула на будильник у изголовья — стрелки всё плелись, как старушка на базар, — медленно и вязко. Только когда небо едва-едва посветлело, она провалилась в короткий сон. В кино договорились пойти примерно во второй половине дня. Проснулась Дин Сянь в восемь часов. Как и следовало ожидать, в зеркале ванной на неё уставились две глубокие «панды». Пока она умылась и вышла, Е Ваньсань уже выставила на стол завтрак. Мельком окинула дочь взглядом: — Иди, ешь. Дин Сянь подошла, схватила мантоу и уже потянулась к первому кусаю, как Е Ваньсань с грохотом поставила палочки и пиалу, и, не поднимая головы, сказала: — После обеда поможешь Дин Цзюньцуну по математике. Дин Сянь опустила булочку. Только открыла рот — и тут, взлохмаченный, из спальни выскочил Дин Цзюньцун: — После обеда я иду к Сяо Юю! — заорал от двери. — Когда это вы договорились? — спросила Е Ваньсань. — Вчера! Мы на роликах! — отчеканил Дин Цзюньцун, праведно возмущаясь. Е Ваньсань, как обычно, не стала спорить и мягко сдалась: — Ладно-ладно, тогда завтра позанимаетесь. Ешь давай. Дин Сянь с облегчением выдохнула и снова втиснула мантоу в рот. Но Е Ваньсань вдруг подняла глаза: — А у тебя после обеда дела есть? Дин Сянь кивнула и без запинки выдала заранее заученный ответ: — После обеда пойду в школу — стенгазету делать. На следующей неделе проверка. Е Ваньсань отложила палочки: — Опять ты у них в активистках? — Нет, — поспешно отозвалась Дин Сянь. — Просто помочь попросили. Е Ваньсань кивнула: — Такие дела поменьше бери. Ни сил, ни пользы — только время от учёбы оттяпывают. Дин Сянь для вида кивнула и решила на этот раз не спорить. Поев, она мгновенно «смазала пятки», юркнула к себе и взялась за тетради: решила два пробных варианта — подняла глаза, а стрелки уже на «двенадцать». — Вот уж правда, — подумала, — за уроками время бежит быстрее. Пообедав, Дин Сянь ушла в комнату переодеваться. Чем ближе становилось время встречи, тем сильнее сердце рвалось из груди. Одной половиной она повторяла: «Сегодня — и всё, сегодня конец». Другой — мечтала: «Если бы время могло замереть в этом дне…» Маленькая фигурка застыла у распахнутого шкафа, размышляя. В открытом ящике валялась куча белья: до «взрослых» бюстгальтеров им, правда, ещё далеко — скорее мягкие топы-«бандажи» для совсем юных, только начавших взрослеть. С тех пор, как она перешла в старшую школу, Е Ваньсань купила ей два настоящих бюстгальтера — и велела носить. Е Ваньсань вообще-то следила за собой: особенно за бельём — лучше купить меньше, но хорошего качества. «Взрослый» бюстгальтер она как-то купила и велела Дин Сянь носить. Та надела — и всюду не по себе: жмёт, стягивает, жарко. Пару раз потерпела — и забросила в дальний угол. Хотя, надо признать, форму в нём держало лучше обычного. Она колебалась добрую минуту. «С какой стати я должна надевать бюстгальтер ради него?» — рассердилась на себя. А в следующую секунду послушно надела. И, защёлкивая застёжку, подумала: «Всё равно это в последний раз». Договорились встретиться у выхода из переулка Яньсаньху. Когда Дин Сянь подошла, Чжоу Сыюэ уже стоял, облокотившись о старую каменную стену, и болтал с дедушкой, что сидел у дороги с эрху* на коленях. П.п: это традиционный китайский смычковый музыкальный инструмент. Его ещё называют «китайской скрипкой» или «китайской двухструнной скрипкой». Он, конечно, может разговориться с кем угодно. Дед всё держал эрху, но не играл. Тяжко вздохнул: — Что-то мне кажется, погода опять переменится. Чжоу Сыюэ, прислонясь к стене, руки в карманах, поднял глаза на серое, затянутое небо и усмехнулся: — Вы бы домой не пошли? В школе он почти не говорил с явной столичной растяжкой; разве что, балуясь с Сун Цзыци и остальными, срывался на короткое бранное «пекинское». Потому слышать у него «дзиньпяро»* — редкость. П.п: так называют пекинский говор (диалект), с его характерным произношением и особенностями. Когда он переходил на столичный говор, его чистый голос словно чуть-чуть лениво кланялся — становился озорнее. Дед покачал головой: — Сколько живу — многого не понял, а вот небо прочитывать научился. Сегодня дождя не будет. Чжоу Сыюэ хмыкнул: — Только бы ваше сокровище под дождь не попало. Дед удивлённо глянул, глаза блеснули: — Ого, парень… разбираешься? Чжоу Сыюэ опустил взгляд на инструмент, кивнул: — Видно, возраст у него солидный. Дед обнял эрху крепче, как ребёнка, вдруг странно растрогался: — Ага. Ещё от прадедов осталось. Глянь на питоновую кожу — ни на гран не выцвела. Чжоу Сыюэ наклонился, присмотрелся: — Вещь, что надо. И тут уж дед разошёлся, точно встретил родственную душу: заговорил без умолку — про историю инструмента, про дерево. Оказалось, Чжоу Сыюэ всё это понимает, даже породу определил — мелколистный цзитан, красное сандаловое дерево. Дед оглядел юношу пристально, со смыслом: — Молодой ты, а знаешь немало. Парень улыбнулся скромно: — Так, по верхам, шкура да дерево. — В твои-то годы… удивительно. Дин Сянь вдруг пожалела, что пришла. Наверное, не стоило сегодня. Чуть ближе — и ты будешь нравиться ещё сильнее. — Сколько ж стоишь тут, — дед взялся громче, — кого поджидаешь? Чжоу Сыюэ снова сунул руки в карманы, откинул голову к стене и выдохнул с показной тоской: — Улитку жду. Это кого он так обзывает?! Услышав это, Дин Сянь уже шагала к нему — как ей самой казалось, плавно и изящно. — Я пришла. Словно лёгкая бабочка, она остановилась перед ним. Юноша хлопнул ей ладонью по макушке: — Ты и правда улитка! «Ты в курсе, что с дедушкой ты разговариваешь нежнее, чем со мной?!» — Это что за мина? — спросил он. Обида. Ревность. Грусть. Словом, такая мина, в которой ты всё равно ничего не поймёшь. Дед стоял рядом, веселился, но не вмешивался, пока Чжоу Сыюэ не подхватил Дин Сянь под локоть и не кивнул: — Пойдём. Тот тогда, улыбаясь в усы, махнул им вслед: — Идите, идите. Пока молодые — не тратьте попусту хорошее время. «Старый шалун!» В Яньсане был один обветшалый кинотеатр. Народу ходило немного, но для Дин Сянь, деревенской девчонки, которая ни разу в жизни не бывала в кино, он казался по-настоящему величественным. Она шла за Чжоу Сыюэ почти на цыпочках. Они остановились рядом у стенда с баннерами. Чжоу Сыюэ скосил на неё взгляд и слегка вскинул подбородок: — Что смотрим? Четыре поперечных афиши. В тот сентябрь шли четыре картины: если память не изменяет — «Тридцать восемь градусов», «Кун-фу-девушки», «Герои небес и земли» и «Двойная рокировка». Она прикидывала, какие фильмы нравятся таким парням, как он. «Тридцать восемь градусов» — мелодрама, такое он точно не любит. «Кун-фу-девушки»? Ему тем более не понравится. Остаются «Герои небес и земли» и «Двойная рокировка»… Он её не торопил, напротив, на редкость галантно заметил: — Думай спокойно, я не спешу. И, скрестив руки на груди, лениво прислонился к стене, изображая бесконечное терпение. Неужели он со всеми девчонками так обходителен? Дин Сянь перестала терзать себя догадками и решилась: — «Двойная рокировка». Он вскинул бровь: — Точно решила?