Глава 15 — Глава 15. Человек, который смотрел на конец

Конвергенция не могла длиться вечно. Нереальное пространство начало распадаться. Сознания монархов, обогащенные ужасным знанием о существовании друг друга, о других моделях бытия, были выброшены обратно в их реальности, как щепки в шторм. Лайт вернулся в свой мир, теперь зная, что за его пределами есть не только гениальные детективы, но и титаны, и призраки в машинах. L вернулся к своему расследованию, но теперь понимал, что Кира — лишь одна из бесчисленных угроз в мультивселенной хаоса. Эрвин Смит вернулся к своим стенам, но с новым, горьким пониманием того, что свобода, к которой он стремился, может оказаться лишь другой формой клетки. А Водитель остался один. Сцена исчезла. Он сидел в том же простом кресле, но теперь оно находилось в центре распадающегося ничто. Вокруг него, как на разбитом экране старого кинопроектора, мелькали и гасли образы. Вот проносится Наруто в режиме мудреца, его лицо искажено криком. Вот рушится Стена Роза под натиском Бронированного Титана. Вот Спайк Шпигель закуривает последнюю сигарету под дождем. Вот майор Кусанаги прыгает с крыши небоскреба, растворяясь в огнях ночного города. Фрагменты историй, обрывки судеб, эхо великих битв и тихих трагедий. Все они накладывались друг на друга, превращаясь в белый шум. Он не пытался ничего исправить. Не выбирал, какой мир спасти. Не испытывал ни скорби, ни удовлетворения. Его миссия, если она когда-либо и была, завершилась. Он был водителем катафалка для умирающих реальностей, и вот он привез их на последнее кладбище. Было ли это наказанием? Был ли он сам жителем мира, который когда-то так же распался, и теперь обречен вечно смотреть на агонию других? Был ли он экспериментом какой-то непостижимой силы, запущенным, чтобы увидеть, что произойдет, если из всех историй убрать главного героя и оставить лишь наблюдателя? Ответов не было. Они не имели значения. Белый шум становился все громче, изображения — все более хаотичными. Скоро и они исчезнут, оставив после себя лишь первозданную пустоту. Ту самую, которую он носил внутри себя. Он не закрыл глаза. Он продолжал смотреть. Это было единственное, что он умел. Единственное, чем он был. Он смотрел.