Ранняя весна. Императорский двор великой Чжоу. Дворец Вечной Весны.
К этому времени час Мао* уже прошёл, небо давно посветлело. Собравшиеся наложницы сидели уже почти час; чай перед ними сменили трижды, и сейчас он окончательно остыл. Но её величество императрица всё ещё не отпускала их. Им приходилось терпеть.
*[Прим. пер.: час Мао — от пяти до семи утра]
Юные наложницы, изо всех сил подавляя недовольство, бросали взгляды на первое кресло по правую руку от императрицы. Все знали — это место принадлежало благородной супруге.
И сегодня благородная супруга снова долго не являлась. Неудивительно, что лицо императрицы оставалось мрачным, и она никого не отпускала.
До беременности благородная супруга хоть и была надменной и своенравной, но в силу дворцового этикета от неё требовалось ежедневно являться с утренними и вечерними приветствиями.
Теперь же, когда благородная супруга забеременела, близился срок и будущий принц вот-вот должен был появиться на свет — её уверенность только росла. Она всё чаще ссылалась на недомогание и почти не приходила. А если и приходила, то в тот момент, когда остальные уже собирались уходить.
Она поклонялась императрице наскоро, будто бы просто выполняла формальности — прямо-таки вызывающе. Поставь кого из наложниц на место императрицы — они бы тоже этого не потерпели.
Но сильнее всего злило то, что, при всей беспардонности благородной супруги, император будто бы ничего не замечал — напротив, потакал. Как тут не завидовать?
Отложив все подобные мысли, юная наложница больше всего жалела лишь об одном — что выпила так много чаю.
Весна только начиналась, и утро было промозглым, поэтому, сидя без движения и коченея от холода, она решила выпить побольше чаю, чтобы согреться. Кто же знал, что это так обернётся.
Уйти было нельзя, попроситься в уборную — при стольких людях казалось стыдным и неприличным. Оставалось только терпеть. Вскоре её тело покрылось потом.
Старшие и высокопоставленные наложницы давно почувствовали неладное и почти ничего не ели и не пили. Теперь они только радовались своей осмотрительности.
Императрица всё же была императрицей — никто не смел винить её. Все считали, что виновата лишь благородная супруга, которая вела себя чересчур дерзко.
Когда все уже были на грани, наконец-то! Снаружи Дворца Вечной Весны раздался знакомый шум, а затем — приветствия служанок и евнухов.
— Благородная супруга Жун* прибыла…
*[Прим. пер.: Жун — «прекраснейшая»]
— Пусть благородная супруга Жун будет благословлена.
— Сёстры, простите меня. Сегодня я чувствовала себя плохо, встала поздно. Прошу не держать зла.
Тяжёлая портьера поднялась и вновь опустилась, впустив в комнату порыв холодного воздуха.
С этим ветром вошла девушка — едва достигшая двадцати, в роскошных одеждах; яркая, неотразимая, словно сияющая красота, — медленно, опираясь на руку ближайшей служанки.
Её живот выглядел сильно округлившимся; на одеждах красовалась вышитая двойная розетка лотоса. Неясно, для тепла ли, но ткань вокруг живота была специально утолщена, и под белоснежным фоном из кроличьего меха он выглядел даже немного мило.
Разумеется, милой такую картину считала только она сама. Остальные наложницы — особенно императрица, которая и по сей день не имела детей, — воспринимали это как нож по сердцу.
Возможно, из-за позднего срока беременности талия девушки уже не оставалась тонкой, но, казалось, её это совершенно не беспокоило. К тому же из-за природных особенностей её руки, лицо и шея всё так же оставались утончёнными и белоснежными, без малейшего намёка на отёки.
Переполненным завистью наложницам приходилось признавать: благородная супруга Жун являлась редкой красавицей, и даже отобранные в этом году новые девушки не могли сравниться с её ослепительной красотой.
Вот только её характер… похвалить было решительно не за что.
Благородная супруга хоть и произнесла слова извинения, но на её лице не промелькнуло и следа настоящего раскаяния.
Императрица несколько раз сдержалась и, наконец, сказала:
— Благородная супруга Жун, который раз за этот месяц ты опаздываешь? Неужели ты совершенно не считаешься с правилами, установленными предками? Я понимаю трудности беременности. Но ты не должна забывать о своих обязанностях наложницы.
По сравнению с императрицей, даже благородная супруга всё же оставалась… всего лишь наложницей.
Но благородная супруга до сих пор считала, что после смерти первой императрицы именно она должна была занять это место. А нынешняя императрица, по её мнению, прибрала его к рукам нечестным путём.
Более того, при дворе отец императрицы не раз ставил палки в колёса её отцу и братьям; их семьи враждовали. А во дворце императрица при каждом удобном случае усложняла ей жизнь…
Новые и старые обиды переплелись, и сохранять видимость дружелюбия благородная супруга уже не желала.
Будучи человеком, который никогда не терпел унижения, благородная супруга тут же возразила:
— Согласно правилам предков важнее всего наследники. Если я не ошибаюсь, при покойной императрице Дэмин* от нас требовали являться лишь в первый и пятнадцатый день месяца к Дворцу Бесконечности. И если наложница была беременна больше семи месяцев, её и вовсе освобождали от явок.
*[Прим. пер.: прозвище «Дэмин» означает «добродетельная и мудрая»]
Императрица Дэмин являлась первой супругой императора — смысл её слов казался прозрачен: нынешняя императрица не была столь милостивой.
Если прежняя императрица не придиралась, почему же ты, «вторая жена», устанавливаешь столько новых правил?
Благородная супруга никогда не позволяла себя задеть: раз императрица наступила ей на больное, она должна была ответить тем же.
Их перепалку остальные наложницы слушали с холодным потом на спине.
У этой женщины и правда были железные нервы.
Если бы не её могущественная семья, при таком характере она бы давно не удержалась во дворце.
— Императрица, моё тело сегодня испытывает слабость. Раз уж я уже отдала поклон, я позволю себе удалиться.
С тех пор как она забеременела, благородная супруга чувствовала себя всё хуже. Внешне это почти не проявлялось, но её организм реагировал крайне тяжело.
Потому её отношение к ребёнку было мучительно противоречивым: любовь смешивалась с ненавистью, а когда становилось совсем плохо — ненависть перевешивала. Каждый раз, когда внутри поднималось это чувство, она пугалась.
Ведь считалось, что мать по природе любит своё дитя. Даже избалованная с детства благородная супруга понимала, что такие мысли сродни преступлению.
Она никогда не чувствовала себя столь отвратительно.
Иногда она начинала думать, что её характер действительно настолько плох, как о нём судачили.
Постоянные мучения делали её настроение всё более вспыльчивым, и когда императрица время от времени придиралась или обвиняла её, это только ухудшало положение.
Сказав своё, она даже не стала ждать реакции императрицы — лишь формально поклонилась и, не дожидаясь разрешения, спокойно покинула помещение. Пришла и ушла — словно порыв ветра.
И мгновенно в Дворце Вечной Весны воцарилась мёртвая тишина.
***
В Восточном Дворце.
С приближением рождения нового принца наследный принц тоже впал в какую-то смутную тревогу.
В этом году ему исполнилось пятнадцать — возраст, когда чувства особенно обострены. Первая императрица умерла рано, поэтому у него не было материнской опоры; и хоть в душе он горевал, поделиться было не с кем.
Отец-император… да, относился к нему очень хорошо. Но он всё же был императором — не мог заботиться обо всём сразу.
Это было не первое рождение брата: до ребёнка благородной супруги Жун у принца было уже пять младших братьев. Раньше он не придавал этому значения.
В императорской семье чем больше сыновей, тем крепче держава и надёжнее наследование.
Но теперь принц ясно понимал, что всё иначе.
И дело было не только в том, что благородная супруга Жун пользовалась особо горячей любовью императора. Одно лишь влияние её рода уже страшило: её отец, герцог Чжэньго*, Вэй Гуан, владел значительными войсками и собирался стать дедом новорождённого принца. Как же наследному принцу было не бояться?
*[Прим. пер.: прозвище «Чжэньго» означает «страж государства»]
Когда он узнал от императорского лекарского управления, что благородная супруга носит мальчика, его сердце сразу похолодело.
Сидевший рядом наставник наследного принца заметил это, опустил книгу и впервые не стал ругать его за рассеянность.
Старый наставник помолчал и тихо произнёс:
— Ваше высочество, пришло время действовать.
По статусу он не должен был вмешиваться в дела внутреннего дворца — это считалось постыдным. Но наставник понимал: есть вещи, которые вынуждают поступиться даже собственным именем.
— …Нет! — принц сразу понял, о чём тот, и воскликнул.
Он был ещё слишком молод, неженат, с детства под защитой императора — в душе оставался естественно чистым. В пятнадцать лет он просто не мог переступить такую черту.
После внутренней борьбы он зажмурился от боли:
— Учитель… Я не способен… не могу…
Чем виноват нерождённый ребёнок?
Даже когда первый и второй принцы вели себя агрессивно и угрожающе, наследный принц ни разу не думал лишить их жизни — не говоря уже о младенце, который ещё не появился на свет.
Наставник почувствовал в его словах и облегчение, и горечь.
Если бы императрица Дэмин была жива, разве всё это случилось бы?
Это был бы грязный способ, но иных выходов почти не оставалось.
Наставник тяжело вздохнул и замолчал.
Спустя долгое молчание наследный принц собрался с силами и сказал:
— Учитель, не тревожьтесь. Герцог Чжэньго… Ещё неизвестно, сможет ли он оставаться столь могущественным.
Вэй Гуан — это одно, но у благородной супруги имелось шесть братьев, и каждый из них являлся выдающимся воином. Один — слава империи, два — повод для ликования, три, четыре, пять и более — уже беда.
И при этом они совершенно не знали меры. Таков был путь к гибели.
Оставалось лишь ждать, как долго отец-император будет терпеть их.
С древних времён тот, чья слава затмевала государя, редко имел хороший конец.
С этой мыслью принц немного успокоился.
Наставник тоже подумал об этом и вспомнил недавние частые реформы и распоряжения императора при дворе — похоже, положение герцога Чжэньго становилось всё более шатким…
***
Тем временем, в Зале Проявленного Света…
Поскольку атмосфера висела напряжённая, евнухи едва дышали, согнувшись так низко, будто боялись поднять взгляд на мужчину, сидевшего за нефритовым столом.
Император Цзиньвэнь*, тридцати трёх лет, находился в расцвете сил: статный, властный, в чёрном драконьем одеянии; от правителя империи веяло такой силой, что на него невозможно было смотреть прямо.
*[Прим. пер.: прозвище «Цзиньвэнь» означает «светлая культура»]
Сейчас же его лицо хмурилось — словно он столкнулся с неразрешимой проблемой.
Он никак не мог понять, как произошло то, что произошло: ведь он ясно велел императорскому лекарскому управлению подмешивать в укрепляющий отвар благородной супруги средство, предотвращающее беременность, чтобы она не смогла зачать.
Но те проклятые лекари осмелились его обмануть!
Настроение императора было хуже некуда.
Срок уже миновал восьмой месяц, и ребёнок в утробе благородной супруги должен был вот-вот родиться. Цзиньвэнь чувствовал себя загнанным в угол.
Если убить… Это ведь его собственный сын. Как он мог не испытывать боли?
Если оставить… Появление ещё одного принца у благородной супруги непременно возвысит род герцога Чжэньго, и их власть только окрепнет. А там — борьба за трон, смута, кровь.
Голова шла кругом.
«…Ладно. Остаётся ещё два месяца. Пусть всё решится по воле небес — чья судьба сильнее».
***
Тем временем, в современном мире…
Вскоре после того, как проводили старого директора Гу, Гу Шао совершенно спокойно принял реальность: жить ему оставалось недолго. Он даже чувствовал какое-то облегчение — хорошо, что болезнь обнаружилась лишь спустя полгода после смерти отца; иначе тот бы волновался до конца.
Гу Шао понял: лечится эта болезнь или нет — решает судьба.
Кому-то чудом становится лучше ни с того ни с сего, а кто-то, даже борясь из последних сил, всё равно умирает.
В самом деле, цель науки — это метафизика.
Жаль только, что столько лет, что он и отец боролись и работали… в итоге ушли впустую.
В последние дни, когда стало ясно, что надежды нет, Гу Шао будто сорвался с цепи — спешил сделать всё, что хотел.
Когда боли стали невыносимыми, лёжа в палате, он подписал завещание.
Даже умирая, он не собирался позволять кому-то чужому поживиться его деньгами.
Гу Шао прожил жизнь не зря: проводить его пришло столько людей, что палата едва вмещала всех. И хоть у него не было ни жены, ни детей, уходил он среди шума, слёз и тепла — даже врачи и медсёстры пришли.
Но и это не могло его удержать.
В последние мгновения он думал лишь об одном:
Слава, деньги — всё тлен. Ничего с собой не заберёшь.
Если бы можно было прожить ещё раз… он бы, чёрт возьми, жил ещё ярче, ещё безумнее!
Он же не наигрался в эту жизнь…
Его секретарь служил сначала старому директору Гу, а после его болезни — молодому Гу Шао. Так прошло почти двадцать лет.
Оба Гу относились к нему по-доброму, и теперь, когда их не стало, секретарь ощущал утрату почти как семейное горе.
Он уже думал, что будет, если акционеры снова попытаются захватить власть. Но когда пришёл юрист, стало ясно: Гу Шао всё предусмотрел заранее.
То, что секретарь узнал, потрясло его: истинный масштаб личности Гу Шао был невероятен.
Помимо компании отца, у Гу Шао имелись акции, доли в огромном количестве предприятий, множество престижных наград, публикаций — везде стояло его имя.
Даже зарубежные лаборатории — там он тоже участвовал в исследованиях.
Если бы всё это пересчитать в деньги… сумма была бы немыслимой.
А такой гениальный человек умер в таком юном возрасте.
Даже юрист сначала глубоко сожалел об этом.
У молодого Гу не было ни детей, ни жены, ни любовницы: при жизни — без привязок, после смерти — без уз. Он распределил всё близким людям, а всё остальное — деньги, разработки — завещал на благотворительность и науку.
— Секретарь Сюнь, вот ваша часть.
Секретарь и представить не мог, что ему тоже что-то оставили.
Гу Шао… будто вспомнил каждого, кто находился рядом.
Каждому он оставил не только деньги, но и несколько строк напутствия.
Секретарь вдруг почувствовал дрожь в груди.
Он раскрыл листок — там было написано:
«Благодарю за заботу. Сегодня — прощание. Далее — берегите себя».
***
Тем временем, на девятом месяце беременности, благородная супруга внезапно почувствовала резкую боль…
Обновлено: 22.01.2026