Повозка медленно остановилась у главных ворот «Сада Желаний». Хо Цзюэ поставил низкую скамеечку и помог Цзян Ли выбраться вниз.
Девушка с любопытством подняла взгляд на табличку над входом и негромко спросила:
— Значит… твоя старшая сестра живёт здесь?
Хо Цзюэ тихо откликнулся:
— Моя сестра сняла это поместье и ближайшие несколько месяцев будет проживать тут.
Ещё в повозке А-ли услышала от Хо Цзюэ, что у него, оказывается, осталась родная сестра — женщина, пережившая все тяготы мира. Теперь она нашла брата и обосновалась в Тунъане.
Цзян Ли и думать не могла, что у Хо Цзюэ есть кто-то из родных. Когда-то аптекарь Су вскользь упоминал: семья юноши погибла во время смуты, и единственным выжившим остался он один.
Узнав теперь, что у Хо Цзюэ всё же есть сестра, Цзян Ли искренне порадовалась за него… но вместе с тем в глубине сердца закралось тревожное смятение. Она боялась, что сестра Хо Цзюэ может не принять её.
А-ли опустила взгляд, быстро оглядела себя — платье сидело аккуратно, ни единой складки не выбивалось. Лишь тогда она чуть слышно выдохнула, словно отпуская хоть малую долю беспокойства.
Хо Цзюэ давно умел считывать малейшие движения А-ли. Одного её жеста хватило, чтобы понять — девушка волнуется. Он мягким голосом успокоил:
— А-ли, не стоит тревожиться. Сестра давно просила познакомить вас. Она непременно полюбит тебя.
Цзян Ли только кивнула, однако напряжение в чертах никуда не исчезло.
Хо Цзюэ, уловив это, слегка улыбнулся и больше не стал настаивать. Он шагнул вперёд, поднял медное кольцо и несколько раз постучал. Спустя мгновение дверь распахнулась — на пороге стоял высокий мужчина.
Тот почтительно склонил голову, выпрямив спину так, будто стоял перед военачальником:
— Господин Хо, молодая госпожа ожидает вас обоих в павильоне Сылю.
Цзян Ли невольно бросила на мужчину быстрый взгляд и тут же поняла: он ничуть не похож на обычного привратника. Напротив… мужчина выглядел скорее как человек, прошедший строевую выучку. Любопытство к сестре Хо Цзюэ вспыхнуло в её душе ещё ярче.
Они вошли во двор и направились прямо к павильону Сылю.
Вокруг него росли стройные ивы; тёплые, почти золотистые вуали, развешенные по четырём сторонам беседки, мягко колыхались от ветра — словно грациозные танцовщицы, то поднимаясь, то плавно опадая.
В центре стоял стол и стулья из жёлтой грушевины. На круглом стуле сидела женщина — стройная, изящная, каждая линия силуэта была точной и благородной. Рядом с ней стояла строгая пожилая кормилица.
Женщина, должно быть, услышала шаги: когда они почти подошли к павильону, она чуть повернула голову, и на лице — свежем, благородном, словно у распустившейся камелии, — тут же проступила тёплая улыбка.
Она поднялась и приветливо сказала:
— А-ли.
Под четырьмя углами павильона висели фонари; мягкий, чуть мерцающий свет мерк под сиянием её улыбки.
Цзян Ли невольно застыла.
Перед ней стояла молодая госпожа редкой красоты: изящные брови лёгкой дугой, кожа — будто высеченная из тёплого нефрита, а глаза — светлые, ясные, полные тихих звёзд и улыбки.
*«Старшая сестра Хо Цзюэ… слишком хороша собой!»*
Причём красота заключалась не только в лице — вся её осанка, вся походка дышали утончённостью. И пусть внешне она была не слишком похожа на Хо Цзюэ, та мягкая, чистая, почти нефритовая стать — одна на двоих.
Раньше А-ли думала, что самой изящной девушкой, какую она встречала, была Сюэ Чжэнь. Но если сравнить Чжэнь-эр с этой молодой госпожой… что светлячок рядом с яркой луной! Две разные вселенные — их нельзя было поставить рядом.
Хо Цзюэ заметил, что А-ли смотрит, не моргая, и с лёгкой усмешкой сказал:
— А-ли, это моя старшая сестра. А это — кормилица Тун.
Цзян Ли моргнула. Хо Цзюэ представил женщину как старшую сестру, но самой А-ли так обратиться было никак нельзя. Всё-таки… она и Хо Цзюэ ещё не обвенчались. Поэтому Цзян Ли чуть сжала губы, склонила голову и вежливо произнесла:
— Госпожа Хо, кормилица Тун.
Услышав это, Вэй Мэй бросила на брата быстрый взгляд и с весёлой ноткой в голосе сказала:
— Похоже, ты не рассказал А-ли, кто я такая.
Она повернулась к девушке и мягко добавила:
— Моя фамилия Вэй. Зови меня старшей сестрой Вэй.
Хотя Цзян Ли и удивлялась, почему у Хо Цзюэ и его сестры разные фамилии, расспрашивать не стала. Лишь послушно кивнула:
— Старшая сестра Вэй.
— Садись, — Вэй Мэй присела на один из стульев и пригласила девушку занять место рядом. — Со мной можешь не стесняться. Считай, что находишься у себя дома.
А-ли ровно присела. Едва она устроилась, как услышала, как Вэй Мэй обратилась к Хо Цзюэ:
— Ту шпильку… ты сам возьмёшь или кормилица Тун принесёт?
Хо Цзюэ взглянул на А-ли и ответил:
— Я сам.
Сказав это, он быстро сошёл с помоста и направился в сторону бокового флигеля.
Как только Хо Цзюэ ушёл, смущение Цзян Ли стало только сильнее. Вэй Мэй заметила это и, улыбнувшись, с лёгкой насмешкой спросила:
— У А-Цзюэ характер, случаем, не слишком сложный? Он, наверное, не раз показывал тебе свой непростой нрав?
— Нет-нет! — Цзян Ли торопливо замахала руками и с самым серьёзным видом добавила: — Хо Цзюэ замечательный. И ко мне он тоже очень хорошо относится.
То, с какой искренностью и поспешностью девушка заступалась за возлюбленного, выглядело одновременно трогательно и смешно. И Вэй Мэй, и кормилица Тун не смогли удержать улыбок.
— Уж я-то уверена, — сказала Вэй Мэй, — А-Цзюэ терпелив только с тобой. С прочими он едва ли стал бы церемониться.
Цзян Ли тут же вспомнила, как сдержанно Хо Цзюэ обращался с другими девушками, и тут же залилась румянцем, не зная, что сказать.
Вэй Мэй снова улыбнулась, глядя на неё.
*«Как говорится, нашла коса на камень… Кто бы мог подумать, что А-Цзюэ усмирит вот такая простодушная, чистосердечная девушка».*
— А-ли, — с улыбкой проговорила Вэй Мэй, пристально глядя на неё, и в больших миндальных глазах не было ни капли притворства, лишь явная симпатия, — А-Цзюэ обязан относиться к тебе хорошо. Мужчина, если он по-настоящему любит, должен носить свою избранницу в сердце и окружать заботой. И если когда-нибудь он позволит себе быть с тобой грубым — скажи мне, я сама за него возьмусь.
Сказано это было вовсе не для красного словца.
Вэй Мэй сразу разглядела, как сильно Цзян Ли привязалась к Хо Цзюэ. Девушки, впервые испытавшие чувство, нередко склонны себя принижать, поставив любимого выше всех.
Но так быть не должно. Если любовь настоящая, в ней нет ни высших, ни низших — оба должны стоять рядом, на равных, глядя друг другу в глаза.
Цзян Ли ясно уловила, что в словах Вэй Мэй звучала искренняя поддержка. Тепло разлилось в груди. Она кивнула и тихо ответила:
— Спасибо, старшая сестра Вэй.
Вэй Мэй поманила рукой служанку у входа в павильон. Спустя минуту к ним с поклоном подошли две девушки, неся чай.
Пока девушки раскладывали чашки, Вэй Мэй с лёгкой улыбкой продолжила рассказывать забавные случаи из детства Хо Цзюэ. Цзян Ли слушала, затаив дыхание, с живым интересом.
Её и впрямь всегда интересовало прошлое Хо Цзюэ. Но Цзян Ли понимала: с такой раной, как у него, вряд ли захочется ворошить былое и потому сама никогда не расспрашивала.
А теперь, когда старшая сестра заговорила об этом сама, А-ли с удовольствием ловила каждое слово.
Прошло всего две чашки чая — а неловкость и стеснение в сердце девушки начали растворяться. Рядом с Вэй Мэй ей становилось всё проще и свободнее.
Когда Хо Цзюэ вернулся, перед ним открылась такая картина: А-ли, смеясь до слёз, почти согнувшись пополам, прижимала к себе дрожащие от нестерпимого смеха тонкие плечи. Глаза её были изогнуты, точно серпы молодой луны.
Вэй Мэй, заметив, что брат вернулся, подняла руку, велела унести чай и обратилась к девушке:
— А-Цзюэ говорил, что у тебя сегодня день совершеннолетия. Он сам заточил для тебя шпильку. А-ли, хочешь, я ещё раз совершу для тебя обряд — украшу волосы этим украшением?
Цзян Ли на миг опешила.
Она невольно взглянула на Хо Цзюэ и увидела в его руке изящную шпильку из тёмного сандала.
Украшение было отполировано до зеркального блеска. На конце была вырезана хрупкая, почти живая цветущая айва. А чуть выше — выгравированы два иероглифа: «Цзиньцзя».
А-ли медленно подняла взгляд на Хо Цзюэ. Тот спокойно, почти бесстрастно, смотрел на неё своими тёмными, глубокими глазами и тихо сказал:
— Цзиньцзя — это второе официальное имя, которое я выбрал для тебя. А-ли, нравится ли оно тебе?
Щёки девушки залились румянцем.
Раньше, когда Хо Цзюэ сказал, что хочет дать ей второе имя, Цзян Ли приняла это за случайное обещание, пустые слова… А он всё помнил. Более того, даже сам вырезал для неё эту шпильку.
— Нравится, — совсем тихо кивнула Цзян Ли.
В эту минуту служанки внесли медный таз с чистой водой и поставили на низкий столик зелёную нефритовую курильницу в виде горы.
Вокруг сразу воцарилась тишина.
Вэй Мэй омыла руки, возложила благовония, приняла из рук Хо Цзюэ деревянную шпильку и торжественно произнесла:
— В благословенный месяц и в счастливый день начинаем чин взросления. Оставь детские прихоти — следуй к зрелой добродетели. Да будут долгие лета мирны, да снизойдёт на тебя светлая благодать.
Когда старинная шпилька ровно легла в высокий узел волос Цзян Ли, её охватило чувство, которого она прежде не знала.
Тогда, в оживлённом трактире, когда мать прикалывала шпильку, такого ощущения не возникло.
Теперь же — здесь, в тишине строгого павильона, средь аромата благовоний — Цзян Ли ясно, всей душой осознала: она вступила в совершеннолетие.
***
Ночь за окнами сгущалась. Цзян Ли сидела на мягком сиденье в повозке, перебирая пальцами браслет из белого мрамора на запястье; в душе всё ещё не утихала волна волнения.
Из дома она уходила под предлогом: забрать у семейства Чжан шпильку, которую Чжан Инин специально приготовила к её дню. Теперь же на голове появилась ещё и деревянная — вышло и вправду как нельзя кстати.
Поглаживая вырезанную на концах шпильки цветущую айву и осторожно нащупывая выгравированные резчиком знаки, она не удержалась:
— Почему… почему «Цзиньцзя»?
Взгляд Хо Цзюэ спокойно скользнул по тёмному узлу её волос и на мгновение задержался на шпильке.
В ушах прозвучал голос деда: *«Чжаомин — значит ясное сияние. Да пребудет в тебе этот внутренний свет, высокий и чистый, до конца дней. А-Цзюэ, второе имя я уже избрал: пусть будет Чжаомин».*
Мужчине обычно дают второе официальное имя после двадцати, в день надевания шапки, а дед назвал его ещё до того, как мальчик начал учиться грамоте.
«Чжаомин, Чжаомин…» — в этом была дедова надежда: чтобы он вырос благородным мужем, светлым нравом, скромным и степенным, хранимым правилами чести.
— Ты когда-нибудь слышала строки: «Чжаомин ю жун, гао лан линъ чжун. Ци гао вэй хэ, бянь доу цзиньцзя» — «свет ясен и мягок, высокий чистый дух приводит к благому концу, а добродетель являют подношения — спокойные, чистые и прекрасные»*. Цзиньцзя значит чистое и прекрасное, — Хо Цзюэ сложил руки, глядя на Цзян Ли, и с лёгкой улыбкой добавил: — Эти два иероглифа очень подходят тебе, А-ли.
Цзян Ли слегка смутилась: стих, который он только что произнёс, ей вовсе не был знаком.
Покачав головой, она тихонько сказала:
— Не слышала… но мне очень нравится.
— Не важно, — мягко откликнулся Хо Цзюэ. — Это строки из «Книги песен». Когда-нибудь я прочту тебе полностью.
*«Когда-нибудь…»*
Слова его прозвучали так, будто впереди у них будет бесконечное множество таких «когда-нибудь».
Цзян Ли никогда прежде не думала, что это слово может звучать столь нежно. Она чуть приподняла ресницы, улыбнулась и отозвалась:
— Угу.
Повозка остановилась у двери аптечной лавки дома Су. Девушка приподняла подол, обернулась и сказала:
— Тогда… я пошла.
— Иди. Ложись спать пораньше, — кивнул Хо Цзюэ.
Когда её стройная фигурка скрылась за боковой дверью, а повозка «Сада Желаний» медленно покатила прочь, Хо Цзюэ всё ещё стоял под деревом. И память, будто сама собой, вернулась к давнему дню.
То было, кажется, на второй день после её совершеннолетия.
Цзян Ли уложила причёску взрослой женщины и надела алую накидку с длинной юбкой. Она стояла прямо — стройная, изящная, будто за одну ночь оставила детскую наивность и обрела нежную, юную красоту.
А-ли протянула ему свёрток с пирожными и осторожно сказала:
— Это ответный дар со вчерашнего обряда шпильки. Ты… попробуй, понравится ли тебе.
Хо Цзюэ холодно принял дар, скользнул по ней равнодушным взглядом. И краем глаза всё же заметил: из чёрного узла её волос свисала золотая шпилька, а с неё — нитка агатов, дрожащих на ветру.
Такая вызывающая, ослепительная алость резала взгляд и тревожила сердце, будто вносила беспокойство в самую глубину души.
Хо Цзюэ нахмурился и уже собирался отвернуться, как вдруг — будто кто-то шепнул ему на ухо — сам не понимая зачем, вдруг спросил:
— А второе официальное имя тебе уже дали?
Цзян Ли удивлённо подняла глаза — видно, не ожидала, что он вдруг заговорит с ней. Наморщив лоб, немного подумав, покачала головой:
— Нет… ещё нет. Хо Цзюэ, ты ведь такой учёный… может… может, ты придумаешь его для меня?
Лицо юноши мгновенно помрачнело. Он ничего не сказал, лишь резко отвернулся и поспешно зашагал прочь.
Даже переступив порог аптечной лавки, он всё ещё думал: «*Такое личное… Такое сокровенное… Второе имя должен давать тот, кто станет её мужем. А я… я тут при чём?»*
Однако, чем больше он об этом думал, тем отчётливее всплывали в памяти строки: *«Свет ясен и мягок, высокий чистый дух приводит к благому концу, а добродетель являют подношения — спокойные, чистые и прекрасные».*
В этом лёгком забытьи Хо Цзюэ вдруг подумалось: «*Цзиньцзя… эти два иероглифа, пожалуй, удивительно ей подходят».*
**Строка из «Шицзина» («Книги песен»), раздел «Малые оды». В ней восхваляются ясный нрав, мягкость и благость характера, а также чистота и достоинство — качества, которыми должен обладать благородный человек.*
Обновлено: 22.01.2026