Одна чаша лекарства была выпита, и Жун Шу, промокнув уголки губ Гу Чанцзиня платком, обернулась к Чанцзи и Хэнпину:
— Вы оставайтесь при господине, а я схожу в восточную боковую комнату.
Чанцзи почтительно склонился, улыбка его была горячей и искренней, а во взгляде явственно читалось благоговение, словно он смотрел на саму святыню.
— Госпожа без устали спешила обратно, верно, устала, стоит немного отдохнуть. Здесь я с Хэнпином останусь при господине, вы можете быть спокойны. Только вот лекарство нужно давать каждые два часа. Скажите, в который час позволите мне вас позвать?
Ясно было, что он собирается передать ей «почётную обязанность» — самой поить лекарством.
Жун Шу взглянула на водяные часы: четвёртый час дня уже миновал. Если всё пойдёт, как прежде, Гу Чанцзинь придёт в себя лишь к вечеру, значит, придётся напоить его ещё только раз.
Подумав, она спокойно ответила:
— Вернусь через два часа.
Восточная боковая комната была нужна ей лишь затем, чтобы навестить кормилицу Чжан. Та уже три дня была больна, выпила десяток отваров, и простуда почти отступила.
Заметив усталость на лице девушки, кормилица с болью в сердце прошептала:
— Госпожа, прилягте хоть немного, отдохните.
Жун Шу и вправду чувствовала усталость. Сняв башмачки с узкими носами и вышитыми крыльями бабочек, она легла рядом с няней. Под тихое напевание старой женщины глаза сами собой сомкнулись.
Кормилица смотрела на заснувшую госпожу, и на её губах появилась горькая, непрошеная улыбка.
Спала Жун Шу добрый час. Проснувшись, переоделась в лёгкое платье, уложила волосы в простой узел и, засекши время, неторопливо отправилась в главные покои.
На столе уже стояла дымящаяся чаша отвара. В комнате был один лишь Чанцзинь: Хэнпин, поранившийся в толкотне, ушёл перевязаться и отдохнуть.
Слуга зорко стерёг лекарство. Завидев госпожу, он едва не выдохнул с облегчением:
— Юная госпожа, вы наконец пришли!
Он-то надеялся повторить её успех. Попробовал сам поднести ложку к губам господина, но тот стиснул зубы, и горькая жидкость лишь залила подушку. Теперь вся надежда была на неё.
Суетливо подбежав, он услужливо проговорил:
— Отвар только что снят с огня, самое время давать.
Жун Шу кивнула, подняла чашу, подошла к изголовью и, под удивлённым взглядом Чанцзи, без труда напоила Гу Чанцзиня второй порцией.
— Чанцзи, ступай, отдохни. Если что случится — я позову.
Титул госпожи не может быть лишь словом — за ним должно стоять уважение и положение.
Слуга почтительно склонился, забрал пустую чашу и вышел.
Когда за ним закрылась дверь, Жун Шу, помассировав плечи, обратилась к Инъюэ и Инцюэ:
— Пойдите на кухню, велите приготовить ужин. Я проголодалась.
Инъюэ взглянула на небо: уже минула третья стража петуха*, в другое время госпожа давно бы поела и гуляла в саду. Подумав, она достала приготовленную заранее коробочку.
— Сначала попробуйте немного кедровых сладостей, а я велю приготовить горячее.
Эти орешки были сделаны по старому рецепту из Янчжоу: лучшая патока с мёдом и обжаренные до хруста кедровые ядра. Сладость получалась ароматная, пряная и звонко хрустела на зубах.
В Янчжоу Жун Шу часто позволяла себе эту радость. Вернувшись же в столицу, узнала: знатные дамы считают подобное лакомство простонародным и не изящным, потому и ела она их редко.
Девушка взяла один орешек, медленно разжевала, и в тишине комнаты раздалось лёгкое «хрусть».
Увлечённая вкусом, Жун Шу и не заметила, что на постели мужчина уже открыл глаза и задумчиво наблюдает за ней.
Хрупкая фигурка, прижимавшая к груди коробочку и по одной кидающая в рот орехи, напоминала ему зверька с пушистым хвостом.
В воздухе витал тонкий аромат мёда.
И вдруг перед внутренним взором вспыхнули картины.
Мерцающий свет свечей, полог, падающий на постель. Девушка в белой ночной одежде смотрит на него сердито и чуть пьяно:
*«Гу Юньчжи, ты выбросил кедровые орешки, что я для тебя сделала!»*
Он лениво взглянул, и на обычно строгом лице скользнула насмешка:
*«Жун Чжао-чжао, когда ты жуёшь орешки, то похожа на пушистого зверька».*
Она возмущённо распахнула глаза, и в них сверкнуло неверие: как мог столь степенный человек сказать подобное? И, икая, с трудом выдавила:
*«Если я пушистый зверёк, то ты… ты огромный хвостатый волк!»*
Гу Чанцзинь вздрогнул бровями.
Мужчина в воспоминании был он сам, и в то же время не он. Но эти образы вторглись в сознание слишком явственно, словно это было не сном, а памятью. И даже то, что он только что пережил во сне, походило не на видение, а на что-то настоящее.
В том сне его ранили на дороге к дому Чэнъань-хоу, и рядом сидела она. Когда колесницу опрокинули, девушка бросилась на него с криком:
*«Господин Гу, берегитесь!»*
В прозрачных глазах блеснула паника, волосы рассыпались, выбившаяся шпилька упала, и мягкие пряди скользнули по его руке, оставив едва ощутимый зуд.
И нынешняя картина по ощущениям в точности такая же, что и то видение в колеснице.
Сон ли, наваждение ли, но в миг, когда Жун Шу кинулась к нему, сердце его забилось так стремительно, словно одолела смертельная болезнь.
Гу Чанцзинь нахмурился: ему было ненавистно ощущение потери контроля и ещё более ненавистно то чувство, что оставалось после сна.
Он заставил себя очнуться, но, едва открыв глаза и увидев перед собой её лицо, сердце снова забилось гулко и стремительно.
— Вы проснулись?
Звонкий голос ворвался в уши, и мужчина мгновенно пришёл в себя, сжал губы ещё крепче.
«Он и вправду… дал волю мыслям?»
Для Гу Чанцзиня это было делом неслыханным.
Лицо его побледнело, и Жун Шу решила, что это боль, поэтому отложила в сторону только что взятый кедровый орех и мягко спросила:
— Позвать Чанцзи и Хэнпина?
Она удивилась, что супруг пришёл в себя раньше срока, подумала: значит, на сей раз ранения легче, чем в прошлой жизни, вот потому и очнулся раньше. Но, глядя на его мертвенно-синее лицо, закралась мысль: может быть, напротив — раны оказались ещё тяжелее?
Гу Чанцзинь молча смотрел на неё. В чёрных, как смоль, глазах отражался ясный лик девушки.
Юная госпожа была в самой поре своей красоты: прелестная, нежная, словно цветущая ветвь персика в феврале, будто окружённая звёздами луна.
Спустя долгий миг он опустил веки и тихо произнёс:
— Да. Пусть войдут.
Жун Шу прижала к груди коробочку с орешками, вышла во двор и села под сенью старого дерева, наслаждаясь прохладой.
Солнце клонилось к западу, лёгкий ветерок колыхал листву, на небесах горели облака, озарённые багровым светом.
Инъюэ и Инцюэ с двумя поварихами вышли из кухни. Увидев госпожу, спокойно сидящую под деревом, поспешили к ней:
— Госпожа, отчего вы здесь?
Донёсся аромат тушёной с каштанами курицы. Жун Шу махнула рукой, улыбнувшись:
— Сегодня поужинаем здесь. Господин уже очнулся, сидит внутри с Чанцзи и Хэнпином, обсуждает дела. Не будем им мешать.
Под деревом поставили плетёные кресло и столик — наспех приспособленное место для ужина. Но разве сравнить его с удобством большого стола в главном зале?
— Госпожа не дождётся господина? — осторожно спросила Инцюэ, кивая в сторону дома. — Я только что говорила с Чанцзи: доктор велел, чтобы господин пока ел лишь каши. Кухарки специально сварили ему густую кашу из ямса и семян эвриалы.
— А ты хочешь, чтобы он, пока ест жидкую кашу, смотрел, как я уплетаю яства? — лениво покачивая веером, усмехнулась Жун Шу. — Для больного это самая тяжкая мука: видеть, но не вкусить.
Будь здесь её мать, уж наверняка назвала бы эти рассуждения перекошенной правдой. Ведь Гу Чанцзинь никогда не был охотником до еды: хоть перед ним подай драконью мякоть да печень феникса — бровью бы не повёл.
Но служанки с серьёзным видом закивали:
— Верно, госпожа заботлива.
Меж тем слова их через стену давно достигли ушей в доме. Мужчины с юности были обучены боевому делу и слышали острее всякого. Особенно Гу Чанцзинь, чей слух был лучшим.
— У молодой госпожи сердце и впрямь как у бодхисаттвы**, — не удержался Чанцзи, расчувствовавшись.
Гу Чанцзинь бросил на него хмурый взгляд.
Каждый из его людей имел слабость: один любил выпить, другой был обжорой, третий спал без памяти. Чанцзи как раз принадлежал к тем, кто не прочь был подкрепиться, вот потому слова Жун Шу тронули его особенно.
Но хозяин не стал ему отвечать, только потер лоб и велел:
— Подайте лекарство.
Так повелось: очнувшись от болезни или ран, первым делом он требовал отвар. На этот раз — не иначе. Однако вместо привычного движения тут же раздался голос Чанцзи:
— Лекарство? Ах да, лекарство! Госпожа уже напоила вас!
И, улыбаясь, показал два пальца:
— Дважды.
В комнате повисла тяжёлая тишина.
Гу Чанцзинь поднял веки и, холодно глядя на Чанцзи, выговорил:
— Когда я был без сознания, госпожа поила меня отваром? И я… выпил?
Чанцзи отчаянно закивал:
— И притом куда охотнее, чем если бы это делал я или Хэнпин. Даже подушка сухая осталась. Невиданное дело!
И в самом деле, небывалое.
С семи лет никто и никогда не мог вложить ему в рот ни воды, ни лекарства, пока он сам не приходил в себя.
Чанцзи помнил: в десять лет, когда господин тяжело заболел и потерял сознание, они с Хэнпином и Чжуйюнем чуть не вывихнули ему челюсть, пытаясь напоить. Но без толку.
С тех пор пугало его не зрелище крови и не боль ран, а только мысль о том, что придётся вливать лекарство. Тот же, кто умел справиться, был для него если не спасителем, то уж воистину святым.
Чанцзи почесал затылок и, повернувшись к Хэнпину, сказал с наивной серьёзностью:
— Может, всё потому, что мы грубые деревенщины? А у госпожи руки мягкие, сердце чуткое — вот и получилось.
От такого «обвинения» Хэнпин посмотрел на товарища, как на глупца, и только нахмурился.
И тут Чанцзи вспомнил: ведь и госпожа Сюй, и госпожа Вэнь Си тоже пробовали напоить господина Гу, но безуспешно.
Выслушав болтовню, Гу Чанцзинь помолчал, а потом негромко произнёс:
— Если я снова потеряю сознание, не впускайте её. И лекарства от неё не принимайте.
Чанцзи только закусил губу: трудно согласиться. Нашлась же наконец «святая», сумевшая напоить лекарством — и теперь её ещё и гнать? Он отчаянно заморгал Хэнпину, но тот, как всегда, без выражения ответил одно слово:
— Слушаюсь.
«Слушаешься?!» — мысленно выругался Чанцзи, метнув в товарища злой взгляд.
В этот миг Инцюэ появилась у двери с чашей каши из ямса и постучала:
— Господин, госпожа велела передать вам ужин.
Чанцзи и Хэнпин одновременно посмотрели на Гу Чанцзиня.
Тот безмятежно сказал:
— Вносите. Потом я пойду в читальный зал.
— Господин, но ваши раны ещё не затянулись, — нерешительно возразил Чанцзи. — Может, лучше несколько дней отдохнуть здесь, в главных покоях? Хоть сон будет спокойней.
Гу Чанцзинь покачал головой:
— Дело Сюй Лиэр откладывать нельзя. Завтрашнее утреннее совещание я должен посетить. Если промедлить ещё на несколько дней, госпожа Цзинь, пожалуй, не выдержит.
Поев, он всё же заставил себя встать с постели. Крови Гу Чанцзинь потерял немало, жар не спадал, и в тот миг, когда ступил на пол, перед глазами всё заволокло тьмой.
Он выждал, пока мрак рассеется, затем натянул верхнюю одежду и шаг за шагом направился к выходу.
Дверь с протяжным скрипом отворилась.
Под старым деревом сидела девушка; она как раз надкусила золотистый, горячий каштан. Когда подняла голову, щёки у неё были всё ещё надуты. Точно как в том видении — словно маленький зверёк, увлёкшийся орешками.
Гу Чанцзинь опустил глаза, перешагнул порог и сказал Жун Шу:
— Благодарю за заботу сегодня. Ночью мне надобно будет писать донесение в читальном зале, так что не трудитесь оставлять свет для меня.
Но, произнеся эти слова, он сам себе удивился.
С тех пор как они поженились, кроме первой ночи, он всегда ночевал в читальном зале. Жун Шу ни разу не оставляла ему огня.
Гу Чанцзинь знал это наверняка — так отчего же велел ей не зажигать свет?
Будто… когда-то прежде она и впрямь ждала его при свечах.
**Третья стража петуха —* *промежуток времени между 17:00 и 19:00.*
***Бодхисаттва — просветлённое существо в буддизме, которое достигло высокого духовного уровня и могло бы уйти в нирвану, но остаётся в мире ради помощи другим живым существам.*
Обновлено: 15.02.2026