Они вышли к ней из тьмы. Сначала Кейн увидел лишь тусклое, дрожащее пятно света впереди, слабое, как догорающий уголек. Его проводники, Матвей и Прошка, заметно ускорили шаг, их движения стали менее суетливыми, в них появилась толика надежды. Они шли к дому.
Чем ближе они подходили, тем громче становился грохот шагов Кейна. Он был сейсмической дрожью, предвестником его появления. Он видел, как световое пятно разрастается, обретает форму. Это был вход в платформенный зал, перегороженный баррикадой. Уродливое, жалкое нагромождение ржавых вагонных тележек, мешков с песком, переплетенных колючей проволокой. В узком проходе виднелись силуэты двух часовых.
Когда луч прожектора Кейна ударил по баррикаде, часовые инстинктивно вскинули свои самодельные винтовки. Один из них закричал: «Стой! Кто идет?» — но голос его утонул в металлическом лязге шагов приближающегося гиганта.
Матвей, обезумев от страха, что их сейчас пристрелят свои же, выбежал вперед, в острие светового конуса. «Свои! Свои! Матвей и Прошка! Не стреляйте!»
Часовые опустили оружие, щурясь от безжалостного света. Они не видели ничего, кроме слепящего белого огня. А потом из этого огня шагнула фигура.
И станция замерла.
Ее хрупкое, болезненное сердцебиение — гул генератора, плач ребенка, скрип чьей-то кровати, тихие разговоры у костров — остановилось. Словно кто-то выкачал весь воздух. Люди, сидевшие у огня, застыли с ложками на полпути ко рту. Женщина, вешавшая белье, так и осталась стоять с поднятыми руками. Дети, игравшие с гильзами, метнулись под защиту матерей, выглядывая из-за их ног с огромными, полными ужаса глазами.
Кейн шагнул через проход в баррикаде. Взгляды десятков людей впились в него. Это была смесь эмоций, которую он не сразу смог расшифровать. Да, был страх. Животный, первобытный ужас перед чем-то огромным, непонятным и смертоносным. Но было и другое. В глазах стариков, видевших все, он читал изумление. В глазах мужчин, сжимавших в руках оружие, — бессильную злобу и зависть. А в глазах женщин и детей — крошечную, безумную искорку надежды.
Он был божеством и чудовищем одновременно.
Паладин медленно повел головой, его прожектор, как палец бога, скользил по станции, вырывая из полумрака картины убогой, отчаянной жизни. Платформа была заставлена палатками из тряпья и кусков железа. В центре горело несколько костров в ржавых бочках, их чадный дым поднимался к почерневшему от копоти потолку. Пахло сырой землей, грибной похлебкой, немытыми телами и безнадежностью. Стены были покрыты влажными подтеками, а редкие лампочки, питаемые стонущим генератором, отбрасывали дрожащие, больные тени.
Для них это был дом. Для Кейна — крысиная нора. Он видел поселения рейдеров и дикарей в Столичной Пустоши, которые выглядели лучше. Презрение смешивалось в его душе с холодной, отстраненной оценкой. Хаос. Неэффективность. Отсутствие порядка. Эти люди не жили, они медленно гнили во тьме.
Из толпы вышел коренастый мужчина с густой бородой и усталыми глазами. На нем был старый армейский бушлат, а через плечо перекинут «Калашников». Он не показывал страха, лишь крайнюю степень настороженности. Он был здесь главным. Вожаком стаи.
Он остановился в нескольких метрах от Кейна, не решаясь подойти ближе. Тишина стала настолько плотной, что Кейн слышал, как гудит кровь в его собственных ушах через внутренние сенсоры шлема.
«Я — Егор, начальник этой станции», — сказал мужчина, его голос был хриплым, но твердым. «Что ты такое? И что тебе нужно на ‘Заставе’?»
Обновлено: 22.01.2026