★★★
Шелк, атласные простыни, золотая вышивка, жемчуг и драгоценные камни отбрасывали блики самых разных форм в медленно сгущающейся тьме ночи, нарушаемой лишь мерцанием свечей, которые ненадолго отгоняли мрак, позволяя юной девушке читать из толстого тома, испещренного рунами и резьбой.
За дверями стояли на посту стражники в гамбезонах, толстой коже, украшенной вышитой лилией, заключенной в ромб двумя черными линиями. Маленькие фонари освещали коридор, тишину замка нарушали лишь громкие, но неразборчивые голоса, доносящиеся из нескольких дверей по соседству. Пламя колебалось, когда порыв ветра, пронесшийся сквозь открытое окно в конце коридора, заставил его дрогнуть.
— Мальчик или девочка? — шепнул один из стражников другому, его взгляд был расфокусирован — ведь даже стена может быть "настолько" интересной, и даже тогда лишь "столько" ночей, прежде чем начнешь задумываться, как бы разнообразить монотонность ночной стражи.
— Говорят, будет девочка, — ответил второй так же тихо. Будить принцессу было бы не лучшей идеей, хотя даже если бы она спала, вряд ли могла бы их услышать — ведь ее кровать стояла на другом конце комнаты. — Долго же она... Сколько уже прошло? Пять часов?
— Похоже, совсем не хочет рождаться, — фыркнул первый. — Интересно, почему. Я бы на ее месте не ждал ни секунды.
Второй покачал головой, и его широкий металлический шлем слегка сдвинулся, когда он ослабил хватку на деревянном древке копья.
— Может, Бримир наставляет ее, как своего потомка? — усмехнулся он.
— Если родится мальчик... он унаследует титул герцога? — спросил первый.
— Эм, нет, — ответил второй. — Ты же знаешь, что корона у королевы Марианны, хотя правит в основном король Генрих… Так что, если только король не издаст закон, что титул может переходить только мужчине, его получит первенец. Тогда это будет герцогиня… Хотя как это работает, если детей больше одного? Они все становятся герцогами?
Первый лишь слегка пожал плечами и выдохнул.
— Ты был в столице недавно? Скаррон снова изменил меню.
— Нет, времени не было. Тут, знаешь ли, кое-кто — семьянин, — второй ткнул себя большим пальцем в нагрудник гамбезона. — Сыну уже пять — шастает по лесу с друзьями и побеждает в драках, прям как его отец. — В его глазах мелькнула гордость.
— Последний раз, когда я проверял, ты всегда проигрывал, сэр Гряземордый Первый, — с ухмылкой прошептал первый стражник.
Однако оба тут же выпрямились и замолкли, когда дверь в дальнем конце коридора вдруг распахнулась. Двое их сослуживцев, стоявших там на посту, выглядели напряженными и даже поспешно отступили в сторону, когда мимо них прошла горничная, направляясь к комнате, которую им поручили охранять.
Горничная осторожно вошла в комнату, и когда юная девочка на кровати подняла голову, ее светлые волосы сверкнули в свете свечи.
— Юная леди… Ваша мать знала, что вы не уснете, — произнесла служанка с едва заметным недовольством на губах. Она была одной из старших горничных и, по правде говоря, сменила больше пеленок, чем все остальные вместе взятые.
А учитывая, что герцог с герцогиней, похоже, решили наделать целую армию детей, ведь на этот раз у них родился сразу второй и третий ребенок...
Она знала, что ее будущее означало вдвое больше пеленок, чем у первенца, сидящего прямо перед ней — и как бы мило она ни выглядела сейчас, свое дело она уже успела сделать... Хотя думать об этом даже про себя было бы невежливо.
— Это девочка? — спросила девочка, закрывая тяжелый фолиант, который ей вовсе не полагалось читать в постели. Но она все равно читала — ведь она была старшей дочерью, и ей хотелось посмотреть, осмелится ли кто-нибудь оспорить ее право. Мысль о том, что ее мать может быть недовольна, даже не приходила ей в голову.
— Пойдите и посмотрите сами юная леди, — сказала старая служанка, и девочку не пришлось уговаривать дважды.
Босиком, в ночной рубашке, она поспешила в покои родителей, к постели матери, и на мгновение ее глаза расширились от удивления. Ее мать всегда выглядела безупречно, но, похоже, это испытание далось ей нелегко. В ее объятиях покоились два свертка. Один из них тихонько всхлипывал, другой почти не издавал звуков.
— Близнецы, — произнесла кормилица, обращаясь к ее отцу, который задумчиво рассматривал младенцев. — У вас родился здоровый мальчик и девочка, мой лорд. Вам предстоит их назвать.
— Кателея… и… — герцог задумался. — Твой отец или мой? — спросил он жену.
Герцогиня посмотрела на спящего мальчика и вздохнула.
— У него нос моего отца, — прошептала она, — и он такой же крикливый, — добавила она с кривой улыбкой. — Думаю, "Генри" подойдет?
Крик, если это вообще было возможно, стал еще громче.
Светловолосая девочка устроилась у края кровати, опираясь ладонями на матрас, и внимательно вгляделась в чистенькое лицо своей младшей сестры, а затем — в покрасневшее от плача лицо брата, который, похоже, и не думал останавливаться.
— Почему он так громко плачет? — спросила она.
— Потому что ему что-то нужно, Элеонор, — ответила мать. — Вот почему дети плачут.
И вдруг... плач смолк.
Прошло мгновение, прежде чем Элеонор осознала, что это действительно произошло. Новорожденный неожиданно замолчал, что, возможно, было обычным делом для младенцев, но ее это озадачило. Затем его крохотные глаза медленно открылись и уставились на нее — твердо, решительно, даже пронзительно.
— Это твои младшие брат и сестра, Элеонор, — мягко сказала ее мать. — Кателея Иветта и Генри Филипп де ла Вальер.
Как по сигналу, теперь заплакала Кателея, а через несколько секунд к ней снова присоединился Генри.
К счастью, совсем скоро это станет заботой горничных.
★★★
Я смутно помню, как открыл глаза и подумал: "Что-то здесь не так". Остальное было сплошной путаницей. Нет, даже хуже — это был какой-то "не хочу об этом думать, не буду это вспоминать, нет, нет, нет!", сопровождающийся криком.
К моему ужасу, я не переставал кричать очень, очень долго.
Когда же крик наконец прекратился, то только потому, что я не только устал, но и начал учиться издавать звуки. А это было важно — мои легкие, похоже, были предназначены для оперного певца.
В этом были свои плюсы. Например, у меня было много времени на размышления. А думать было крайне важно — это помогало мне не сойти с ума.
В то же время происходили и довольно забавные моменты. Один из них — осознание того, что Карин по прозвищу "Яростный Ветер" и еще нерожденная Луиза обладают совершенно одинаковым характером.
Когда у "матери" было свободное время, она ухаживала за мной и Кателеей без помощи кормилицы. И причина этого заключалась в том, что… ну...
— Ку-ку!
Карин Яростный Ветер была не просто "цун". Она была воплощением самой сути "цундере". Строгие черты, жесткий внешний облик — она была как луковица, под бесконечными слоями которой скрывалась женщина, что, убедившись, что никто не смотрит, строила забавные рожицы своим детям.
Честно говоря, это многое ставило на свои места. В тот момент, когда на нее никто не смотрел, она превращалась в самую обычную «маму»... или, по крайней мере, мне так казалось.
— Ах ты ж милашка, кто у нас милашка? Ты милашка! — Она издавала забавные звуки, щекотала нас пальцами и вела себя настолько нехарактерно, что мне всерьез пришлось задуматься, что у нее не так с головой.
Кателея смеялась, плакала, размахивала крохотными ручками — и мне хотелось понять, почему она не может просто убрать их куда-нибудь, где они не будут меня задевать. Но я относился к этому спокойно. Ну, в основном. Были вещи, о которых я никогда не стану говорить. Ни сейчас, ни когда-либо.
— Оу… ворчун Генри опять ворчит? — Голос Карин был смесью нежности и игривого воркования. — Не нравится, когда мама тебя игнорирует?
Нет, ради всего святого, даже не смей меня щекотать! Я... я ведь щекотки боюсь... это же...
В общем, чем скорее я забуду свои «ранние годы», тем лучше. Слишком уж много в них было травмирующего, и, честно говоря, я только и мечтал, чтобы время шло быстрее.
Элеонор была совсем другим испытанием. В отличие от «матери», она почти не менялась — хотя, возможно, причина была в том, что с ней всегда была кормилица и несколько горничных. С другой стороны, она с восторгом читала нам сказки детским, напевным голосом, и если бы наши роли были бы обратными, я, наверное, умилился бы.
— И сказал Основатель Бримир злобному эльфу: «Нет, ты не можешь забрать эту землю, ибо она принадлежит избранной расе…» — старательно читала она, иногда запинаясь, но в целом передавая смысл истории.
Все это было по-своему мило. Все это было... «милой» ситуацией.
По крайней мере, пока Кателея не начала кашлять.
К шести годам я успел повидать достаточно «дней рождения» и прочих событий. Элеонор уже было девять, и она увлеченно рылась в книгах, которые казалось были вдвое больше неё самой. Кателея большую часть времени проводила в постели, из-за чего Элеонор почти все свое свободное время посвящала чтению ей вслух.
А раз уж я был близнецом Кателеи, было очевидно, что большую часть времени я тоже проводил рядом. Ну, по определению «очевидности».
Одна из вещей, которые мне не нравились, но с которыми приходилось мириться, — это «помощь в одевании».
Знать или нет, возраст или нет — никто не должен был меня одевать, кроме меня самого. Тем не менее, я сохранял вежливую улыбку и делал все возможное, чтобы облегчить работу слугам. Бедные горничные не комментировали то, что я практически не капризничал, но мне казалось, что такие мелочи все же имеют значение.
Так что большую часть своего детства я провел в комнате Кателеи.
Это была просторная комната с мягкими меховыми коврами и уютной мебелью. Широкие окна впускали солнечный свет, а одно из них всегда оставалось открытым, позволяя свежему воздуху наполнять помещение. Пока Элеонор читала младшей сестре, я сидел на полу неподалеку, играя с оловянными солдатиками.
Компьютеров для игр тут не существовало, а если выбирать между тем, чтобы в сотый раз слушать «Легенду о Святом Рыцаре» или «Джоффри — Убийца Драконов», и игрой с солдатиками, я бы выбрал второе.
Причина, по которой у меня не было в руках книги, как у Элеонор, была проста: помимо того, что письменность Халкегинии выглядела как абсолютный бред, я не был вундеркиндом, как Элеонор. Она научилась читать в пять лет и с тех пор продолжала развиваться. Я же был рад, что хотя бы быстро понял местный язык и догнал их в разговорной речи.
Ведь после долгих лет односторонних разговоров с самим собой, пытаясь сохранить хотя бы видимость здравомыслия, возможность наконец-то вести нормальные беседы — это просто блаженство.
Но, увы, скука не могла длительно сдерживаться. Однажды она сломила мое терпение.
— Старшая сестра Элеонор, — однажды сказал я с недовольной гримасой, — может, прочитаешь нам что-нибудь новенькое?
Как только я задал этот вопрос, Элеонор покачала головой с невозмутимой грацией благородной дамы в процессе обучения.
— Мама говорит, что эти истории хорошие, — заявила Элеонор, ее губы сжались в тонкую линию.
Элеонор, кажется, каким-то образом вытянула из Карин большую часть "цун", но добавила в себя свою собственную долю "куу" и лишь каплю "дере". Все, что говорила или приказывала мать, должно было быть исполнено. А если мать что-то запрещала, то Элеонор ни за что бы этого не сделала.
Кроме того, я не мог попросить ее дать мне книги, чтобы научиться читать, потому что "так это не работает".
В нашем распоряжении была Библия Святого Основателя, мифы и сборники историй, а еще книги по военному делу и магии, лежавшие на полках библиотеки. Но каждая из них была написана таким сложным языком, что для того, чтобы разобрать в них уходил почти весь день — и это только чтобы правильно прочитать первое слово.
Мой учитель учил меня буквам, их произношению, способам их соединения в слова — и это было похоже на изучение смеси латыни и греческого, если бы в латыни и греческом использовались скандинавские руны.
Рунический алфавит, почему ты такой... символичный?
— Но они же скучные, — пробормотал я.
— А мне нравятся! — с веселой улыбкой воскликнула Кателея. Эта улыбка уже превращалась в тот самый "добрый и теплый" взгляд старшей сестры.
Кателея излучала доброту даже в свои шесть лет — если такое вообще возможно. Она была бледной и проводила большую часть времени либо в постели, либо сидя на полу рядом со мной. Мы даже не играли — просто поднимать кубики или "играть в дом" с куклами утомляло ее до изнеможения.
Честное слово, она была как фарфоровая кукла.
При этом она сохраняла в себе какую-то удивительную спокойную уверенность, неестественную для шестилетнего ребенка.
Я вздохнул, понимая, что мое поражение неизбежно, особенно когда напротив сидит Кателея с ее лучезарной улыбкой. Но я все же мог сделать последнюю отчаянную попытку.
— Можно я попробую почитать? — взмолился я.
Если мне снова предстояло слушать про Джоффри — убийцу драконов, то хотя бы с выражением! Элеонор читала сказки с той же интонацией, с какой врач читает медицинское заключение. Если у нее вообще был хоть какой-то "тон" в голосе при чтении.
Было очевидно, что она старалась, но ее старания шли совсем не в ту сторону.
Элеонор восприняла мое предложение как оскорбление ее способностей и, к сожалению, мне пришлось отступить под натиском решительных "нет", прозвучавших с такой твердостью, что это было похоже на пощечину.
— Нет, — сказала она. — Ты не можешь читать, потому что читаю я. Мама сказала, что это моя обязанность, так что ты просто будешь сидеть и…
Клянусь Богом, когда она наконец ушла заниматься какими-то "цундерными" делами, я с облегчением выдохнул и откинулся спиной на край кровати Кателеи. Я твердо решил просто игнорировать Элеонор в следующий раз, когда она придет читать нам сказку.
— Я мог бы рассказать эту историю лучше, — проворчал я. — Она хотя бы могла попытаться сделать это интересно.
— Правда? — раздался голос Кателеи сверху.
Я услышал легкий шорох — она придвинула подушку и теперь смотрела на меня с краю кровати, улыбаясь.
— А почему бы тебе не попробовать? — спросила она с заметной надеждой в голосе.
Я задумчиво хмыкнул и кивнул сам себе.
— Ну… была темная и бурная ночь, — начал я таинственным шепотом, кончиками пальцев рисуя в воздухе. — Дождь лил с небес, молнии змеились по облакам…
— Что значит "змеились"? — нахмурилась Кателея.
— Это как "бежать", но больше… скользить, как змейка, — объяснил я.
— Что такое змейка? — спросила Катлея. — Это как мамина мантикора?
— Хвост маминой мантикоры, — сказал я. — Змея покрыта чешуёй… — я начал терпеливо объяснять, сопровождая рассказ движениями рук, изображая, как змея извивается при движении. Однако, когда я вернулся к истории, Катлея уже уткнулась лицом в подушку, на губах её играла лёгкая улыбка, а дыхание стало размеренным. Вероятно, она уже спала.
И снова я остался наедине с собой.
Со своей скукой. Со своим одиночеством.
Если бы я знал, что меня ждёт, когда я наконец научусь читать и писать…
Я бы предпочёл остаться безграмотным до конца своих дней.
Обновлено: 18.01.2026
Комментарии к главе
Загрузка комментариев...
Том 1 Глава 1 — Глава 1 — Луиза-Нулиза: Честь обязывает