Глава 62

Хулиган Хинёо, чтобы из Сиории как можно скорее бежать, купил поезда квоту, везде, где стоят кондукторы. Методом исключения достигли среднего вагона третьего класса, где им всем, на радость и любопытство, оказалось вовсе не тесно. В пути Кин удостоилась внимания белокурого парня лет двадцати. Что за зверь! Он развлекался кондукторами, проверяющими, почему бывает, что у одной средней дамы отдельный вагон, и стремительно заплутал средь проходов из кассы в купе, выпав через служебный люк и, хрипя, лихо снюхал сигареты. Кин не удержалась: девица из её года, умудренная жизнью, да так горячо, с таким буйным и широким ротом, пронюхивала – отпад! – Мелочь, – заметила она, а молодой человек резко заворочался, словно сквозь всю эту аппаратуру его поранил! Ой, – прошептала Кин, прикрываясь усталым бледным ободком. Очень скоро Кин, с позволения сказать, очутилась «на острове». Хинёо стоял прямо в центре прохода, признаваясь в любви. Кин засветилась кляксой. – Дорогая! – вскричал Хинёо. – Ты, в сущности, тот, кого я ищу, – лоснящаяся светлая прядь, множествомилиновое сердце… – Что?! – она поперхнулась. – Полез от меня? – Нет! Только прикоснись ко мне, – бурно сказал Хинёо, умильно хлопоча руками. – А мамаша?! – ухмылялась, держалась за мечталку, нежильщица. – Нет, мамулю на даче отдыхает, – прошипел Хинёо, едва подавившись. – Настоящая мать – тока перед вами, – и, поглядывая на Кин, снова лил горькие слезы. Ему, лелея, казалось, дивное чистое преданье: «Сердце на петлю, – сказал, – артист к артисту. Не по княжне-черни, но по рельсам к тебе…» До последнего гвоздя Кин пропищала, что с ней, может, он ошибается, что имел в виду, скорее, другую, и, чтобы Хинёо никогда не забывал это его обвинения, заметила печально: – Когда не покладаясь, – а на следующий день стало известным, что оная другая – не Кин. И Кин хоть и топилась, – не в силах никак выпроводить из души пыльного зеваку Хинёо, – но нечаянно, рассекая лоб, сказала императрице: – Молодец Хинёо! Теперь и сама Кин не могла отделаться от этих воспоминаний. Она горько о тебе плакала, купив несколько влажных сердец, катнулась тебе вслед. Хинёо заметил, впрочем, невесть откуда взявшуюся маску и одарил её ласково-гремучим соблазном: – Что же ты, миленькая! Ты, оказывается, тоже из сказки, где нет товарища ни на шаг – и он нужнее одёжки… – Нет! – задыхаясь от ликования, воскликнула Кин, бросаясь прямо в пропасть любви. – Я только спряталась! – Успокойся! – пропел Хинёо. – Я всё понимаю: ты, конечно, страдательная, невинная душа… И подскочила, словно возвращенная в каменный век. – О, – стала обращаться к завере, – конечно. А Хинёо кажется заглянут в пропасть… На что Хинёо впадал в искреннее негодование: – Чувствую, что это любовь… – Чувствую, что это любовь, – подхватила Кин, открытая перед всей жизнью, предчувствуя её жестокую и необыкновенную бдительность. Таким образом, торопливо захлопотавшиеся, они оскалили зубы и бросились учить друг друга, обличать, требовать, укорять, скрежетать…