Глава 7 — Глава 6.1 Разум — основа богатства

Первая прогулка Мне испол-нилось... шесть месяцев. Полгода жизни – это дата, которую я не помнил из прошлой жизни. Для младенца это просто означало: один день старше, на один день ближе к независимости. Или к смерти. Мидори принесла кусок белой ткани — льна, очень дорогого для послевоенного времени. На ткани вышиты были символы защиты. — Это... от клана, — сказала она, положив ткань мне на живот. — Защита от... всех бед. Символ мира Ивагакуре. Дайго вошёл в комнату, посмотрел на стол с яствами, на ткань, на меня. Его лицо было... маской. Никакой радости. Никакого тёплого отцовского чувства. Только... оценка. Как если бы он смотрел на новый инструмент в мастерской и прикидывал, острый ли он. Но вечером, когда дом затих и только Кэйко спала рядом, он пришёл в мою комнату. Его боевой плащ уже висел на плече — скоро ему нужно было идти на задание. Но он остановился. — Завтра, — сказал он, присев на корточки. — Ты выходишь из комнаты. Кэйко отнесёт тебя... в округ. По дороге ты будешь... учиться. Смотреть. Изучать, как... живёт этот город. Его глаза были серьёзны. Как у генерала, дающего боевой приказ младшему офицеру. Я кивнул — насколько это возможно в теле шестимесячного ребёнка. — Хорошо, — сказал Дайго. — Тогда готовься. ________________________________________ Первый выход был... ошеломляющим. Кэйко обернула меня в мягкую тряпицу из козьей шерсти с гербом клана — это был символ статуса значит, она готовилась давно. Температура была... приятной. Осенняя прохлада, но не холод. Под тряпицей — жар её тела. Мы вышли из дома, и мир ударил по мне полной силой. Звуки. Не организованные звуки улицы, которую я помнил из прошлой жизни. Это была какофония. Шаги людей на булыжной мостовой — тысячи шагов, каждый уникален. Кто-то ходит быстро, кто-то медленно. Кто-то хромает — боевой ветеран с металлическим протезом с шарнирами. Кто-то спешит, волоча тяжёлые мешки. Голоса. Столько голосов. Торговцы кричат о цене рамена. Женщины торгуются, снижая стоимость овощей. Дети... дети плачут. Один малыш, лет двух, кричал от голода где-то в соседнем квартале, и этот крик пронзал воздух, как раненное животное. Запахи. Боже, запахи. Пахло дымом — камины, костры, кузницы, где ковали оружие. Пахло едой — рис варился в сотне домов, добавляя сладкий запах крахмала и воды. Пахло человеком — потом, пылью, нечистотами, потому что канализация в послевоенном городе была далека от совершенства. В районе бедняков пахло смертью. Лежащее, бездвижное существо кошки на краю улицы, уже мёртвое несколько дней. Никто не убирал труп — слишком много других проблем. Мой младенческий мозг пытался обработать всё это. Система помогала — автоматически фильтруя, выстраивая приоритеты. Критичные звуки наверх, визуальная информация — в другой канал, запахи — в третий. Но это было... странно и больно. Я видел Ивагакуре глазами ребёнка, который прожил другую жизнь. Контраст был режущим, почти болезненным. «Это не асфальт под ногами. Это булыжник, кривой, в луже дождевой воды», — мелькала мысль из прошлого. «Это не высотные здания из стекла и стали. Это деревянные дома, некоторые с прожилинами, некоторые грозящие рухнуть в ближайший год». «Это не машины и звуки пробок. Это люди, тянущие тележки, и лошади, оставляющие после себя навоз, который никто не убирает быстро». Но одновременно... Я видел красоту, которую не заметил бы в другом мире, потому что я был бы слишком отвлечён жаждой и спешкой. Фонари с чакрой, светившие мягким оранжевым светом в вечерних сумерках. Они светили так, как никогда не светили электрические лампочки — с живым теплом, пульсирующим в ритме энергии. Резьба по дереву на дверях домов — драконы, горы, символы защиты. Каждая дверь была... индивидуальна. Каждая говорила о мечтах её хозяина. Движение воды в каменном канале, текущей по центру улицы западного округа. Вода была холодной и чистой, и дети, играя, брызгали ей друг на друга, смеясь после раздора и ужаса войны. ________________________________________ Восточный округ — где мы жили. Мы прошли вдоль домов, которые я видел много раз, но не так. Не глазами ребёнка, зависящего от защиты матери. Здесь жили ремесленники среднего достатка. Плотники, каменщики, торговцы мелким товаром. Люди, которые имели достаточно, чтобы жить, но недостаточно, чтобы жить богато. Мальчик, лет пяти, стоял передо своим домом. Его родители наняли учителя — видно было, что в его руках был хорошо выточенный, обработанный меч, сделанный из качественного дерева. Не из первой попавшейся ветки, как у уличных детей. В его движениях были видны связки движений, принадлежащие неизвестной пока мне школе меча. Хорошо, когда родители могут нанять специалиста. Позиция боевого готовности. Низкий центр тяжести. Ноги врозь. Руки поднято. Мальчик повторял, неумело, без грации. Но... с намерением. Он готовился. Вся его жизнь, каждый день — это была подготовка к академии. К возможности стать Генином. К возможности защищать свою семью. К возможности не умереть голодной смертью. Кэйко остановилась. Я чувствовал, как её руки напрягались, держа меня. — Видишь его? — спросила она тихо. — Скоро у тебя появится брат и он будет делать то же самое. Как вскоре и ты… Брат. Слово повисло в воздухе. Мидори была беременна — я знал это на интеллектуальном уровне, потому что слышал разговоры. Но слышать об этом из уст матери… Знать, что у отца есть еще одна женщина, странно непривычно. Даже сложно.________________________________________ Центральный округ — коммерческое сердце Ивагакуре. Здесь был другой мир. Лавки, выстроенные в ряд, каждая с вывеской. Лавка продовольствия с сушёной рыбой и рисом. Ремесленная лавка с инструментами, блеском от смазки. Таверна с окнами, через которые видно было, как люди пили сакэ и пели. Люди здесь были другого класса. Не беднее, чем в восточном округе, но... рациональнее. Они не бежали, они шли. Они не кричали, они переговаривались. У них были дела. Обеспечивать себя каждый день не нужно было — нужно было зарабатывать. На углу одной из больших лавок, где продавались ткани, я видел объявление. Папирус, прибитый к деревянной стене ржавыми гвоздями. Я не мог читать из-за расстояния, но Кэйко прочитала про себя, и я чувствовал, как её челюсть сжимается. Позже я попросил систему помочь восстановить текст из моих наблюдений. «Требуются помощники в лавку. Работа по полдня. Еда и жилище предоставляются. Контракт на 5 лет. Никакой финальной компенсации». Пять лет работы без денег в конце. Это означало, что претенденты... в отчаянии. Беженцы из разрушенных деревень. Сироты из приютов. Люди с нечем терять. Я видел одного такого человека — молодую женщину, может быть, двадцать пять лет, с двумя детьми. Она смотрела на объявление, и её лицо было... мёртво. Расчёт. Голод у детей. Пять лет работы. Спасение. Её выбор был сделан в мгновение. Кэйко остановилась. Я почувствовал, как она напрягается. — Это... это договор рабства, — прошептала она. — Только легально. Нет. Это был прагматизм. Война уничтожила людей. Остались только голодные. Лавка предлагала спасение — за цену свободы. И люди соглашались. Потому что альтернатива была смерть. ________________________________________ Западный округ — бедные кварталы. Здесь было хуже. Намного хуже. Чем дальше мы шли от центра, тем худшим становилось всё. Дома были меньше, грязнее, опаснее. Запах усилился — теперь в нём не было никакого аромата еды или цветов. Только человеческие нечистоты, гниль трупов и смерть. На краю округа, рядом с промышленной зоной, где работают самые бедные, была постройка из серого камня. Огромная, бесформенная, без окон. Только щели между камнями, через которые просачивался свет. На двери — символ, чёрный и угрожающий. ПРИЮТ. Даже издалека слышны были звуки. Крики детей. Десятки, сотни их. Они бегали в грязной одежде, в одежде, которая была порвана и испачкана, в одежде, которую не стирали неделями. Они кричали — не от радости. От голода. От боли. От отчаяния. Я чувствовал, как Кэйко замирает. Один мальчик, лет семи, сидел в углу один. Он был лысый — чесотка или что-то похуже. Его кожа была натянута на кости, видны были рёбра даже через рваную рубашку. Его глаза были... отсутствовали. Не слепой. Просто — мёртвый внутри. Я видел таких людей раньше, в моём мире, по интернету. Бездомные, потерявшие надежду. Но это был ребёнок. Его возраст — это был возраст, когда нужно было играть. Когда нужно было смеяться. Когда будущее, казалось, наполнено бесконечными возможностями. Но не его! — Пи-щат, как мышки, — произнесла Кэйко, и её голос был сломан. — Сотни детей. Может быть, больше. А... ресурсов нет. Деревня платит минимум. Люди... пожертвований мало, их не хватает. Её руки дрожали. — После войны, — продолжила она, как бы разговаривая с собой, — много сирот. Отцы, матери... мертвы. Дети остались. И вот их судьба… Она не закончила предложение. Я смотрел на приют, и мой мозг обрабатывал информацию. Один приют. Сотня детей. Может быть, в Ивагакуре есть ещё приюты? Может быть, полторы тысячи детей? Две тысячи? И каждый из них... был как тот мальчик в углу. — Они станут пушечным мясом, если выживут и поступят в академию. И то если повезёт — сказала Кэйко, и в её голосе была ненависть. Не к кому-то. К миру. —У государства нет денег на частных учителей, поэтому всё зависит от... везения. От врождённого таланта. От того, заметит ли кто-то, что ребёнок талантлив, прежде чем он умрёт от голода. Она наклонилась, и я услышал её голос — сломанный, слёзный. Её дыхание было прерывистым. Я смотрел на приют, и всё было ясно. Это была система дарвинизма. Выживают умные и сильные. Остальные — умирают. И никого это не волновало.