Глава 10 — Глава 10

Глава 10. Узушиогакуре От лица Зоро / Ёриичи Стоило нам выйти из квартала Узумаки, как Узушиогакуре распахнулся передо мной, будто кто-то отодвинул небесную ширму. Деревня не просто стояла — она дышала: паром от горячих источников, ветром с моря и низким гулом печатей, который чувствуешь кожей, как тонкую вибрацию под ступнями. Высотные здания — строгие, с индустриальным прищуром — прорезали небо, но не спорили с ним: на солнце блестели металлические перемычки, на карнизах сушились пучки трав, окна распахнуты настежь — из них тянуло рисом, сушёной рыбой и смолой. Через деревню текла широкая река: вода была густого нефритового цвета, и в ней лениво вращались водовороты, как будто кто-то снизу мешал огромной ложкой. Мосты — широкие, с арочными спинами, — перебрасывали людей и телеги через поток так спокойно, будто весь этот бег не их касается. За пределами центра ландшафт шёл волной: крутые холмы один за другим, до самого горизонта. На склонах — храмы и святилища, крыши чернеют на солнце, колокольчики у карнизов звенят на ветру, а где-то совсем рядом, за перелеском, тянулся глуховатый речитатив — монахи читали сутры. Запах ладана вперемешку с морской солью — вот это сочетание, скажу я вам, сразу наводит порядок в голове. Часть Узушио была вырублена прямо в толще главной горы — основательная, как дедушкины решения. Внутри — просторные залы, жилые галереи, склады. Выше, на уровне облаков, громыхал водопад: не плюхался — именно громыхал, будто сбрасывал вниз целую горсть громовых барабанов. Его пена кормила реку и поила парки. Мосты на разных уровнях связывали кварталы, и от этого деревня казалась не плоской картой, а густо начерченной партитурой: террасы, лестницы, карманы зелени, и тут же — парящие столбы пара от онсэнов. Под всей этой красотой скрывался другой Узушио — скрытный и упрямый. Сеть подземных ходов, где в сумраке тикали и щёлкали печати обороны; там, в сердце скал, жила нервная система барьеров. Воздух в тех ходах пах металлом, мокрым камнем и чем-то сладковато-озоновым — как ураган перед грозой. Снаружи — строгость и порядок: один парадный вход от гавани — гигантская лестница к тяжёлым воротам, на которых, если присмотреться, пляшут печатные узоры. Для жителей — ещё три входа, удобных, как потайные карманы в кимоно, каждый ведёт к «своей» части острова. По нижнему периметру — сторожевые башни; на них днём дрожат маревом флажки, а ночью в окошках дышит янтарный огонь. Вахты чередуются, как вдохи и выдохи: одни сменяют других, и деревня остаётся бодрствовать, даже когда кто-то сладко спит. Мы вышли на большую площадь — она шуршала и смеялась. Ларьки с едой, где шипела сковорода и пахло жареным соевым соусом; лавки с тканями — на ветру хлопали пёстрые полотнища; мастерские, откуда звенело «дзынь-дзынь» кузнечного молотка; тени деревьев, густые, как зелёный мёд. По краю — парк, где трава мягкая, вовсе не деревенская, а чисто царская; дети запускали бумажных карпов, и те шуршали в небе, как живые. Вдоль восточной стены шли жилые дома — часть врезана в склон, часть выдвинута на балконы и площадки; всё продумано до смешного: для каждого — свет, воздух и крепость, которое «держит удар». Там же, если прислушаться, печати тихо подвывали, как струна, настроенная по сердцу хозяина. Я поймал себя на том, что мне стыдно сравнивать: эта деревня была красивее и умнее многих городов из моей прошлой жизни. Одиннадцать лет от основания — и уже такой размах. Вот это — когда у руля Узумаки. Нравится мне наша манера: если строить, то так, чтобы правнуки сказали «спасибо». Мы с семьёй прошлись, как полагается: заглянули в лавку сладостей (данго — на каждую руку), посидели у воды, послушали, как где-то в глубине гудит камень. Рот занят, руки липкие от сладкого, сердце — тёплое. И тут я поднял глаза к самому высокому зубцу горы — туда, где водопад рвёт изумруд на лоскуты. — Пап, можно на самую верхотуру? — спросил, будто невзначай. Отец фыркнул, осмотрел вершину — взглядом опытного шиноби, который мысленно прикидывает уклон, ветер и сколько шагов до «ну его к демонам». — Дышать там будет тяжело, — предупредил он, глядя на меня в пол-лица. — Можно и на гору поменьше. Вид — тот же, а голова целее. — На самой высокой лучший, — мотнул я подбородком. — А если я хочу быть хорошим шиноби, нехватка воздуха меня не остановит. Мама тихо втянула воздух, дед ухмыльнулся. Я улыбнулся всем сразу и каждому по очереди. Правда в том, что мне нужен не вид — мне нужна высота. Воздух пореже, лёгким — сложнее, значит, дыхание станет честнее. Иначе какая из меня «полная концентрация»? Мы начали подъём. Камень был тёплый, шершавый. Ветер, словно школьный учитель, безостановочно шептал у уха: «Выше-выше-выше». Пахло мокрым мхом, хвойной смолой и, странное дело, железом — будто воздух натёрли лезвием. Наверху ветер ударил в лицо, и уши тонко запели — не больно, но настойчиво. Внизу деревня стала похожа на детскую игрушку: мосты — ниточки, дома — кубики, люди — тёмные семечки, двигающиеся ровными дорожками. Водопад шёл в разнос, брызги долетали до нас сухим, холодным искромётом и садились на кожу ледяной пылью. — Я рядом, — сказал отец, положив ладонь мне на плечо. — Если станет плохо — сразу говори. Я кивнул. В груди привычно шевельнулась упрямая пружина: «Справлюсь». Это чувство я узнавал и любил. Дыхание полной концентрации. В прошлой жизни я узнал похожую штуку — «квадратное дыхание». Казалось, чего проще: вдох — задержка — выдох — задержка. Квадратик себе и рисуй. Ха. Как бы не так. Первый заход показал реальность без прикрас. Вдох на четыре — и будто кто-то поставил мне в грудь деревянный ящик, который мешается на каждом шагу. Воздух сухой, как старый учебник: скребёт горло, холодит ноздри, ломит под рёбрами. Задержка — как висеть на перекладине: руки есть, силы — нет. Выдох — и вместе с ним вываливается пол-гордыни. Ещё одна задержка — мир делает шаг вбок, и я вместе с ним. В голове зашуршали белые мушки, язык в ротy стал деревянным и почему-то солоноватым на вкус, как будто я лизнул морской камень. Держись, Ёриичи. Держись. Я плюнул мысленно на жалость к себе и пошёл по квадрату снова. — Всё нормально? — мама приблизилась на полшага, в голосе — та ниточка, которой можно вытянуть ребёнка из любой ямы. Я кивнул: быстро, уверенно — мол, не суетимся. Отец молча встал спиной к ветру, закрывая меня от самого злого порыва. Дед, кажется, что-то бормотал — может, считал вместе со мной. Я закрыл глаза. Раз, два, три, четыре — вдох. Четыре — держать. Три, два, раз, ноль — выдох. Держать. И снова. С каждым квадратом тело начинало меня узнавать: диафрагма перестала биться, как пойманная птица; под рёбрами стало просторнее, мысли — менее колючими. В какой-то момент я начал слышать сердце — не грохот, а ритм: уверенный, как шаги часового на башне. Мир складывался ровно, как свежевыглаженное хаори. Я не считал вслух, но пальцы на рукояти деревянной катаны сами отсчитывали такт. После, как оказалось, сорока циклов, квадрат начал рисоваться уже без моей лобной доли: вдохи и выдохи шли сами, я только подталкивал. Ветер, словно смирившись, перестал хохотать в ухо и превратился в моего тренера: строгого, но справедливого. — Молодец, — донёсся голос отца откуда-то издалека, сквозь ватные стены. И тут меня накрыло победной волной: Да! Получилось. Мой путь к вершине СИЛЬНЕЙШЕГО начался! Внутри зазвенели все маленькие колокольчики, какие только есть. А потом колокольчики дружно раз — и выключились. Земля сделала мягкий шаг навстречу, голова — легчайший кивок вниз, и чёрная вуаль нехватки воздуха аккуратно накрыла меня с макушки до пяток. — Эй, эй… — это уже папа, близко, и ладони у него тёплые, уверенные. Мама холодит лоб, как снежинка. Дед бормочет победно-суеверное: «Ничего, прорвёмся, ниндзя без обморока — как данго без сладкого». Я, кажется, улыбнулся во тьме — губы сами сложились. Где-то очень далеко рванул и снова загудел водопад. Я нырнул в этот гул, как в мягкую подушку. И отключился.