Тишина после завтрака была обманчивой. Тарелки вымыты, мама на кухне перебирала что-то в шкафчиках, а в груди у Изуку бушевала буря решимости. Сейчас. Начинать нужно прямо сейчас!
Он не стал ждать идеального момента или специальной спортивной формы. Надел старые удобные штаны и футболку, с которыми не жалко было пропотеть.
10 отжиманий. Именно с такого количества решил начать он.
Он опустился на пол в гостиной, на ковёр возле дивана. Мама мельком взглянула на него из кухни, в её глазах — смесь беспокойства и поддержки.
Раз. Два. Энтузиазм ещё гнал кровь.
Три. Четыре. Мышцы груди и плеч зашевелились непривычной тяжестью.
Пять. Шесть. Дыхание участилось.
Семь… восемь… Руки задрожали, тело будто налилось свинцом.
Девять… ДЕСЯТЬ!
Он рухнул грудью на пол, выдохнув струю горячего воздуха. Сердце колотилось где-то в горле. «Всего-то десять. А чувствуешь себя, как будто гору сдвинул».
Приседания дались чуть легче, но к последним трём бедра горели огнём. Он держался за край дивана, чтобы не упасть. После десяти приседаний, он кое как поднялся покачиваясь — ноги уже были ватными.
Десять подъёмов корпуса оказалтсь самыми жестокими. Каждый подъём был борьбой с законами физики и собственным телом. Пресс, о существовании которого он раньше только догадывался, кричал от непосильной нагрузки. Последнее повторение он завершил с тихим стоном, закусив губу.
— Всё в порядке, Изуку? — донёсся встревоженный голос мамы.
— Всё… хорошо, — выдохнул он, лёжа плашмя и глядя в потолок. «Десять… Это только начало. Ничего страшного». Ирония мысли была горькой, но отрезвляющей.
Осталось самое пугающее — 1 километр бегом.
Он вышел во двор, потом на тихую улицу, ведущую к небольшому скверу. Утро уже перевалило за полдень, на улице было почти безлюдно.
Первые сто метров он пронёсся, как угорелый, на одном адреналине. Потом реальность накрыла: в боку закололо, дыхание превратилось в хриплые всхлипы, ноги стали тяжёлыми, как из бетона. Он сбавил скорость до жалкой трусцы, почти быстрого шага. Каждый вдох обжигал лёгкие.
Именно в этот момент, когда он был максимально жалок — красный, потный, спотыкающийся, — его и заметили.
— О-хо-хо! Что это у нас? Дэку окончательно с катушек съехал?
Голос, как удар хлыста. Из-за угла вышла знакомая тройка: Кацуки Бакуго в центре, с двумя приспешниками. На лице Бакуго — оскал, в котором смешались презрение и злорадство .
Изуку, почти спотыкаясь, остановился, опираясь руками о колени и отчаянно хватая ртом воздух.
— Дэку, — протянул Бакуго, медленно подходя. — Ты что, крышей поехал? Решил, что если будешь бегать, как сумасшедший, то Причуда у тебя проявиться?
Один из прихвостней скучно покосился:
— Может, он готовится к соревнованиям по спортивной ходьбе среди беспричудных?
Бакуго не засмеялся. Он подошёл вплотную, заглядывая в лицо Изуку.
— Ты ничего не понимаешь, Дэку. Сила — она или есть, или её нет. Ты — пустое место. Ноль. И все эти твои потуги только делают тебя ещё более жалким.
Его голос стал тише, но от этого только опаснее:
— Перестань позориться. Сиди тихо в своём углу и мечтай, как все нормальные люди. Героем тебе не бывать. Никогда.
Изуку поднял голову. Его зелёные глаза, уставшие и покрасневшие от напряжения, встретились с алыми, пылающими глазами Кацки. В них не было ни страха, ни злобы. Была усталая, почти что учёная жалость. Он видел перед собой не просто тупого задиру. Он видел трагедию, которую предстояло пережить этому мальчику. Видел ту пропасть одиночества и сомнений, в которую тот свалится, когда поймёт, что его «врождённая сила» — не панацея.
— Может, ты и прав, Кацки, — тихо, хрипло сказал Изуку, выпрямляясь. Его голос был спокоен, и это спокойствие резало, как нож. — Может, я и не стану сильным, как ты. Но я… не могу просто стоять и смотреть. Я должен… двигаться.
Он отдышался и сделал шаг в сторону, намереваясь обойти Бакуго и продолжить свой жалкий, но упрямый бег.
Рука Кацки резко взметнулась, хватая Изуку за плечо. Пальцы впились в ткань футболки.
— Я с тобой не закончил!
Изуку замер. Он посмотрел на руку на своём плече, потом снова в лицо Бакуго.
— Отпусти, Кацки. У меня… тренировка ещё не закончена.
Что-то в его тоне — не покорность, а холодное, утомлённое достоинство — заставило Кацки на секунду дрогнуть. Он резко дёрнул руку, оттолкнув Изуку.
— Иди к чёрту, псих. Только людям не мешайся.
Изуку лишь кивнул, поправил футболку и, перейдя на шаткую, быструю рысь, снова поплёлся по дорожке. Со спины он выглядел не героем, а измученной, но упрямой тенью.
Бакуго долго смотрел ему вслед, кулаки сжаты до хруста. На его лице бушевала буря: привычная ярость, но под ней — щемящее, непонятное раздражение. Почему этот ноль, эта пустота, вдруг стал вести себя так… иначе? Не плакал, не умолял, не лебезил. А смотрел, будто видел его насквозь. Будто жалел.
— Чёртов урод, — прошипел Бакуго на его удаляющуюся спину, развернулся и грубо толкнул одного из приятелей. — Чего уставились? Пойдём!
Вечер.
Изуку лежал в ванной, полной тёплой воды. Каждая мышца ныла, каждое движение отзывалось эхом дневного напряжения. Он смотрел на свои руки, всё ещё тонкие и слабые.
Но в зеркале умывальника он поймал своё отражение. В глазах, уставших, но ясных, горел не знакомый по аниме фанатичный блеск мечтателя. Горел холодный, расчётливый огонь знания и цели.
Он прошел через унижение. Через насмешки. Через боль. И не сломался. Не заплакал. Не усомнился.
«Это был только первый день, Кацки, — подумал он, медленно сжимая кулак под водой. — Ты смеялся над моей хилой пробежкой. Скоро она уже перестанет быть таковой. А потом… дистанция и скорость увеличиться. И когда-нибудь, глядя на меня, перестанешь смеяться».
Он закрыл глаза, позволив теплу растворить часть боли. Внутри, под слоем усталости, зрело тихое, твёрдое чувство — не радость, а удовлетворение. Первая, самая трудная проверка на прочность была позади. Путь, ведущий к разбитию лимитера, начался не с громких заявлений, а с тихого, потного, полного насмешек утра. И он сделал на этом пути первый, крошечный, но самый важный шаг.
Обновлено: 23.01.2026