Моё имя Николас Морган, рожденный в северной Ирландии, в Белфасте, восьмого июля, тысяча девятьсот восемьдесят первого года. С виду немного рослый и крупный в плечах. Волосы рыжие. Глаза голубые. В целом, я рос здоровым ребёнком, но не обошлось без странностей, которые я скрываю годами.
Говоря откровенно, как раз из-за своих странностей я и начал вести дневник. Лишь он один не позволял мне окончательно сойти с ума, ведь произошедшее со мной определённо повлияло бы на психику любого ребёнка.
Всё началось на мой пятый день рождения…
До того дня я был самым обычным ребёнком, любившим играть на заднем дворе поместья дедушки: кидать камни в пруд, бросать палку моей любимой собаки — Доугсу, и конечно же обожал сладости. «Невинное дитя», как бы выразились взрослый. Не обременённый ответственностью, и совершенно не задумывающийся о том, в каком мире я живу. Меня волновали только игры. Хотя, и было порой одиноко, ведь в силу возраста меня никогда не выпускали гулять одному. Из-за этого в те времена, в моём едва сформировавшимся разуме порой пробуждалась необъяснимая тоска.
— Бабуля, а где моя мама? — Я спросил это лишь раз, и когда бабушка заплакала, осознал, что с этим было что-то не так.
Неужели у меня нет мамы?
Видя слёзы бабушки, я и сам невольно прослезился и сильно пожалел об этом вопросе, а когда она меня обняла, я наконец узнал правду.
Моя мама умерла. Бабушка любила меня, но не стала лгать. Но, даже так, в тот день во мне словно что-то погасло, а тоска усилилась.
Если у меня нет мамы, то что насчёт отца?
Но о нём не говорили. Дедушка всегда был мрачен, а бабушка вместо слёз лишь качала головой.
Почему так?
Я получил ответ позже, но тогда мне было уже не до этого.
В пять лет, ровно в день моего рождения, когда я весь светился от счастья при виде горы подарков, подаренных мне дедушкой и бабушкой, моя жизнь поделилась на до и после.
Моё тело вдруг замерло, а восторженная улыбка померкла. Помню напуганное лицо седого дедушки, который бросил свою дымящуюся трубку и подхватил моё тело. Бабушка запаниковала и что-то закричала. Я отчётливо помню ужас в их глаза. Никогда ещё я не видел такой взгляд. Хоть сейчас это и согревает сердце, но тогда…
Я был ребёнком, и действительно подумал, что умираю.
Бабушка бросилась к телефону, а дедушка пытался привести меня в чувства. Однако, всё было тщетно. В глазах всё темнело, а окружение размывалось. Но, худшее было не в этом. Физически я чувствовал словно моё тело вот-вот расколется подобно хрустальной вазе. Меня будто переполняло нечто. Нечто зловещее. Это было похоже на пробуждение чего-то поистине ужасающего. Я до сих пор испытывают страх, вспоминая свой первый раз. Я оказался на грани, буквально чувствовал, что вот-вот умру, не способный издать ни звука, а затем мою голову пронзила ужасающая, ни с чем не сравнимая агония. Боль была настолько сильная, что я пожелал умереть, но смерть будто насмехалась надо мной. Казалось, что я даже слышу её скребущий, жуткий смех, полный издёвки и удовлетворения от моих страданий.
Не помню точно, как долго это продолжалось... Я чувствовал себя потерянным, будто годы провёл в плену и окончательно лишился рассудка, и именно тогда на меня нахлынули воспоминания.
Жизнь, незнакомая мне проносилась перед глазами и с каждым фрагментом этих нескончаемых обрывков неведомых мне знаний, я всё сильнее узнавал в этом незнакомце себя.
От обычного, ничем не примечательного юноши с окраин Византии, до знаменитого торговца, сколотившим состояние во время войны. Рано повзрослевший юнец, начавший красть практически сразу после рождения. Сирота, поднявшийся из черни, а затем казнённый по приказу Магистра. Он прожил насыщенную жизнью, полную лишений и триумфов, познавший великое множество уловок, существующий в тринадцатом веке. Настоящий гений математики и манипуляций, прирождённый лжец, карабкающийся по головам.
Каждое из усвоенных им знаний стало моим. Как и множество других воспоминаний. О его лишениях, счастливых моментах, множестве жён и любовниц… Как он стал мужчиной, как начал стареть, и как погиб.
То было моей первой жизнью. Первой, но далеко не последней.
К счастью или нет, но я не испытывал его чувств, и не перенял его личность. Я будто взирал на самого себя, повзрослевшего на окраине Британии, и вдруг оказавшийся в другом времени, пусть и с другим лицом. Впрочем, это не означало, что я остался прежним.
Вид чужого коварства, годы, тянущиеся как настоящие, и войны, коим я был свидетелем стёрли начисто всю ту невинность и детскую непосредственность.
Я пробудился другим человеком. Мне стыдно это признавать, но тогда я даже не узнал бабушку с дедушкой и начал по привычке говорить на древнегреческом, что их заметно поразило.
Они были такими счастливыми и одновременно напуганными... Даже врач был поражен. Впрочем, как и я сам, постепенно осознающим, что-то давнее воспоминание о двух самых родных людях не было сном, в котором я едва не потерял самого себя.
— Ποῦ... εἰμί; Ἆρα τέθνηκα; (Где… Я? Я умер?)
— А? Что он говорит? — Бабушка перепугалась и потребовала ответа у врача, но и он смотрел на меня непонимающе.
Мой голос хрипел, и я мыслил всё ещё «той жизнью».
Дедушка нахмурился:
— Греческий?
Я понял их речь, и быстро вспомнил английский… Речь, словно из другой жизни.
Τί πάσχω; Διὰ τί ἐπανῆλθον; (Что со мной? Почему я вернулся?)
Я открыл рот, и он изверг хриплый, незнакомый звук. Не мой голос. Не язык Никона. Что-то среднее.
— Б-ба… Бабушка?
Тишина. А потом – вздох, похожий на стон, и чьи-то теплые руки, сжимающие мои пальцы. Тело было чужим, кукольным, но прикосновение... Прикосновение было реальным. Единственной нитью, связывающей меня с тем, кем я был.
— Б-бабушка? — Я не узнавал свой голос. Слова были просты, но так отличались произношением. Язык заплетался, словно пробиваясь через толщу прожитых лет.
Тело также отличалось — словно не принадлежало мне. Такое маленькое и слабое. Впрочем, оно ощущалось настоящим. Именно этот факт позволил мне принять реальность.
— О боже, он говорит! Николас! Внучок! Ты очнулся! Какое счастье…
Бабушка бросилась меня обнимать, а дедуля шмыгнул носом, сжимая мою ладонь. Удивлённый врач же хмуро взирал на моё лицо.
— Как странно…
Вскоре я узнал, что я пробыл в коме меньше суток. Стоило мне оказаться в больнице, как я вдруг очнулся.
Признаюсь, я не мог поверить в реальность происходящего. Как же так вышло? Я прожил в том месте больше пятидесяти лет! Хоть и не помнил каждый из дней, но точно уверен, что прошли годы!
Это пугало… Пугало до дрожи. Настолько, что я надолго замкнулся в себе, и с тех пор говорил редко. Я не смел рассказать правду. Опыт, «прожитый лет» подсказывал мне, что если я скажу хоть слово — это может обернуться против меня самого. Психиатрическая лечебница и таблетки мне были ни к чему, не настолько всё ужасно. Чтобы со мной не происходило — я обязан был разобраться в правде. Отказываюсь верить, что это одержимость или безумие! Не может же псих изучить незнакомый ему язык за считанные часы?
Никон, так звали моё прошлое «воплощение». По крайней мере я стал так это называть вскоре после того, как «собрал себя по кусочкам». На это потребовалось больше недели. Благо, мои старики не нагружали меня вопросами, а врачи отнеслись с пониманием, особенно после того, как дедуля послал их куда подальше после очередной пробы анализов.
Никто похоже, так и не вспомнил про мои нелестные слова на древнем языке… Или я так думал?
Затем меня выписали.
К тому моменту я сумел вспомнить себя, себя настоящего, и учитывая полученные знания, стал считать, что скорее всего произошедшее со мной, какое-то вмешательство сверхъестественных сил. Как иначе это было объяснить?
В первом воплощении я не помнил ничего подобного, и говоря объективно, в те времена такое бы не одобрили, как и любые намёки на магию, которая причислялась к сатанинским силам. Но, времена изменились, с тех пор прошли столетия. Если не тогда, то быть может сейчас я мог найти разгадку?
С тех пор я начал усердно учиться. Мне требовалось изучить английскую письменность, дабы попытаться понять этот феномен, а благодаря тому, что я умел говорить на английском, и уже изучал Коптский диалект и славянские наречия мне удалось в крайние сроки овладеть алфавитом и начать читать.
Так я и пришёл к историям о «регресси», так называемым прошлым жизням, в существовании которых были уверены многие люди. Вот только точных доказательств этого феномена не было. В книгах в основном писалась всякая чушь совсем не похожая на то, что случилось со мной, а так называемые «гуру» показались мне шарлатанами. К тому же, я не мог проверить их возможности, поскольку был слишком юн, чтобы отправляться в Лондон в одиночку. Ведь именно там находился один из таких «регрессологов», чуть ли не единственный в Англии.
Таким образом мне пришлось на время забыть об исследованиях на этом поприще. Впрочем, это не означало, что я опустил руки. Мои старики отмечали изменения во мне, но мне удачно удавалось списывать всё на случай в день рождения, а поскольку они были религиозными людьми, им было легко принять подобные перемены. Что это, если не божий промысел? Так они считали, и принимали то, что я быстро повзрослел и стал интересоваться знаниями. В какой-то степени они даже начали думать, что это дар. Ведь какой ребёнок способен изучить письменность за несколько дней?
Дедушка даже лично стал учить меня математике, но вскоре был поражён тому, как быстро я всё схватываю на лету. Это в очередной раз убедило их в том, что в этом замешаны высшие силы.
Я не спорил, поскольку и сам в этом верил. Ведь если есть такой феномен как регрессия, то почему бы не существовать богу или магии?
Однако, сколько бы книг не прочёл, и какие бы ритуалы не пытался повторить — всё было тщетно.
Я прочёл труды Ницше, Декарта, Канта и многих других… И это кардинально поменяло мою точку зрения.
В те времена я был полон сомнений, и так постепенно приближался мой шестой день рождения.