Глава 11 — Том 1. Глава 10

Глава 10 Вечернее мероприятие выдыхалось. Тусклые фонари на поле тянули последние, уставшие лучи света, и музыка уже не звучала задорно, а скорее бубнила под нос. Мне нужно было успеть в домик до отбоя. И мне нужно было избавиться от лишнего металла. Я развернулся и без оглядки пошел с поля, оставляя позади гул и смех. Ноги вязли в влажной, остывшей за день траве. Я сознательно не взял аллею, а двинулся вдоль кромки леса, где тени сгущались в сплошную массу и где меня было труднее заметить. Руки казались чужими, свинцово тяжелыми, словно я нес не просто вес, а чье-то незримое бремя. У россыпи валунов, поросших мхом, на самой границе между полем и лесом, я остановился. Огляделся. Никого. Только далекие огни и доносящаяся оттуда, как из другого мира, музыка. Я быстро и методично, словно отрабатывая заученное движение, разоружился. Наклонился, вытащил нож из правого ботинка. Потом вилку — из левого. Металл был холодным, липким от пота. Затем достал из рукавов остальное. Всего — три ножа и три вилки. Целый столовый арсенал. Я выбрал камень покрупнее, с глубоким основанием. Упершись в него, я приподнял край. Под ним ждала влажная, черная земля, пахнущая прелыми листьями и сыростью. Я положил приборы в ямку — они глухо, безвкусно звякнули друг о друга. Осторожно опустил камень на место. Он лег с глухим стуком, почти не оставив следов. Мой маленький тайник был надежно спрятан. Освободившись от металла, я тут же почувствовал себя легче. Воздух показался прохладнее, а шаг — свободнее. Я вышел на аллею и направился к домикам. И в этот самый момент музыка на площади оборвалась. В наступившей тишине, усиленной мегафоном, прозвучал голос Марка: «Вечернее мероприятие окончено. Через пятнадцать минут — отбой. Всем разойтись по домикам». Лагерь, казалось, вздрогнул и снова пришел в движение. Со стороны площади к домикам потекли ручейки людей. Я влился в этот поток. Люди обходили меня стороной, смотрели, перешептывались. Никто не знал, что произошло на поле, но все видели, как я ушел туда. И все видели, что я возвращаюсь один. Целый и невредимый. Это порождало еще больше вопросов, чем ответы. Я подошел к своему, седьмому, домику. Дверь была открыта, внутри горел свет. Я вошел. Элиас и Кай уже были там. Элиас сидел на своей кровати, завязывая шнурки на кроссовках. Увидев меня, он замер. Его взгляд метнулся с моего лица на толстовку, потом обратно. В его глазах плескалось чистое, незамутненное недоумение, смешанное с привычной враждебностью. Он, видимо, ожидал чего угодно — побитого, окровавленного — но не этого. Молча отвернулся и продолжил возиться со шнурками, делая вид, что меня не существует. Кай сидел на своей кровати с книгой. Он поднял на меня взгляд поверх страниц. Его глаза скользнули по моей фигуре — быстрый, оценивающий взгляд хирурга. Он ничего не говорил. Но он видел все. Видел, что на мне ни царапины. Видел мое спокойствие. Видел, что игра изменилась, хоть и не понимал еще как. Он просто смотрел, анализировал, складывал в голове кусочки головоломки. Я молча прошел к своей кровати. Жара под толстовкой стала невыносимой. Мне нужно было снять свою «броню». И делать это приходилось у них на глазах. Я начал раздеваться. В тесном пространстве домика каждое мое движение притягивало внимание, как магнит. Толстовка. Расстегнул молнию. Ее звук врезался в тишину, как выстрел. Стянул толстовку. Под ней — водолазка, мокрая от пота, прилипшая к телу. Элиас, делавший вид, что занят шнурками, замер. Он бросил на меня быстрый, недоуменный взгляд. Многослойная одежда в летний вечер — это было больше чем странно. Водолазка и футболка. Я стянул их одну за другой. Прохладный воздух домика коснулся моей разгоряченной кожи. Теперь я стоял в одних шортах, и на моих предплечьях были видны белые обмотки. Элиас перестал скрывать свой интерес. Он смотрел на мои обмотанные руки с откровенным, немым вопросом на лице. Его враждебность на миг испарилась, уступив место чистому, любопытству. Что за чертовщина? Наволочка. Я начал разматывать ее с правого предплечья. Белая ткань, слегка влажная от пота, виток за витком ложилась на кровать. Элиас теперь смотрел в упор. Он переводил взгляд с размотанной ткани на мое лицо, потом на вторую, более массивную обмотку на левой руке. Он явно пытался, но не мог уловить логику происходящего. Простыня. Я приступил к левой руке. Простыня была намотана плотно, и ее пришлось разматывать дольше. Она упала на кровать бесформенной грудой. Мои руки свободны. На коже остались красные, воспаленные следы от тугой ткани. Элиас покачал головой, издав тихий, недоуменный звук. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов. Он просто смотрел на меня, как на сумасшедшего. Полотенце. Наконец, я размотал полотенце с пояса. В этот момент Кай, который до этого молча наблюдал за мной поверх книги, медленно закрыл ее, положив палец между страниц. Он аккуратно поставил книгу на тумбочку. Он смотрел на все это не с недоумением, как Элиас, а со спокойным, сосредоточенным интересом. Он не задал вопроса о том, что это было. Он задал другой. — Так что, драки не было? — его голос, как всегда, ровный, констатирующий. Элиас тоже повернулся ко мне, ожидая ответа. Враждебность в его взгляде смешалась с нетерпеливым любопытством. Снаружи раздался пронзительный свисток и крик Лины: «Второй отряд, отбой! Свет выключить через пять минут!» Я стоял посреди комнаты, окруженный грудой белья. И два моих соседа ждали ответа. — Марк хотел драки, но не мы, — произнес я, разбирая одежду и стеля кровать. Мои слова опустились в тишину комнаты. Они были простыми, но несли огромный вес. Элиас нахмурился. «Не мы»? Он посмотрел на меня, потом, словно ища подтверждения, на Кая. Идея о том, что я и Рик можем быть на одной стороне, просто не укладывалась у него в голове. Он явно не верил, но и возразить было нечего. Он фыркнул, отворотился и начал демонстративно стягивать кроссовки. Он не хотел продолжать этот разговор, который ломал его картину мира. Кай, напротив, воспринял мой ответ совершенно иначе. Он не выглядел удивленным. Он медленно кивнул, словно я только что подтвердил его собственную догадку. — Понятно, — сказал он тихо, и в этом одном слове слышалось, что он действительно понял. Понял гораздо больше, чем я сказал. Понял, что игра усложнилась, что появились новые союзы и новые противники. И что Марк теперь — не просто администратор, а одна из фигур на доске. Я спокойно, без суеты, расстелил на кровати ту самую простыню, что только что служила мне броней. Она была теплой и пахла мной, а не казенной прачечной. Я взбил подушку, натянул на нее наволочку. Элиас, уже переодетый для сна, подошел к выключателю у двери. — Пять минут прошли, — буркнул он, не глядя ни на кого, и щелкнул выключателем. Комната погрузилась в темноту. Лишь тонкая полоска света из окна легла на пол. Я лег на свою кровать. Пружины скрипнули. Скрипнули пружины и на кровати Кая, и на кровати Элиаса. Мы лежали в темноте и тишине. Каждый думал о своем. Элиас думал, что мир сошел с ума. Кай думал, какой будет следующий ход. А я… я лежал на своей простыне, которая еще недавно была оружием, и понимал, что сегодняшний день изменил все. Снаружи лагерь затихал. Ночь вступала в свои права. Но я знал, что завтрашний день будет очень, очень громким. Ночь прошла без происшествий. Я спал тревожно, урывками, но никто не пытался проникнуть в наш домик или устроить какую-либо диверсию. Видимо, Рик держал своих людей на коротком поводке. Утро началось так же, как и вчера. Резкий, безжалостный звук горна. Но атмосфера в домике изменилась. Элиас больше не бросал на меня враждебных взглядов. Он меня просто игнорировал. Полностью. Он двигался по комнате, одевался, собирал свои вещи, словно меня здесь не было. Это не была активная ненависть; это было холодное, расчетливое отчуждение. Я для него перестал быть просто раздражающим новеньким. Я стал чем-то непонятным и, возможно, опасным, и лучшая тактика, которую он смог придумать, — это полное игнорирование. Кай, наоборот, вел себя как обычно. Спокойно встал, оделся, кивнул мне в знак утреннего приветствия, как и вчера. Но в его взгляде, когда он думал, что я не смотрю, теперь сквозило не просто анализ, а настороженное ожидание. Мы пошли на завтрак. И именно здесь я понял, насколько все изменилось. Когда я вошел в столовую, гул не стих. Наоборот. На меня смотрели все. Младшие отряды по-прежнему боялись меня. Мой отряд разделился. Группа Элиаса (несколько парней и Тея с косичками) демонстративно отворачивались. Группа Финна смотрела с любопытством и опаской. Ава с Леей наблюдали с откровенным интересом. Но главное изменение было в старшем отряде. Когда я проходил мимо их стола, они не смотрели на меня с презрением. Они смотрели с… замешательством. С уважением. Некоторые кивали. Друг Рика, тот, что был с ним вчера, смотрел на меня без враждебности. Я взял поднос с едой — сегодня манная каша — и стал искать место. И тут произошло нечто из ряда вон выходящее. Парень из старшего отряда, сидящий за их столом, увидев, что я ищу место, крикнул на весь зал: — Эй, Шин! Сюда иди, есть место! Он хлопнул по пустой скамейке рядом с собой. Вся столовая замерла. Весь лагерь, от директора до повара, знал: за этим столом сидит только первый отряд. Это их территория. За все время существования лагеря никто из младших никогда не садился за этот стол. Это был неписаный, но самый главный закон местной иерархии. И меня только что публично пригласили его нарушить. Элиас, стоявший в очереди за мной, уронил свою ложку. Она упала на пол с громким звоном, который эхом разнесся по замершей столовой. Мой взгляд скользнул мимо стола старших, мимо ошарашенного Элиаса, мимо десятков застывших лиц. Я проигнорировал самое громкое приглашение в столовой и стал искать самых тихих ее обитателей. Я нашел их. Они сидели за тем же столом у стены, что и вчера. Сегодня их было больше — человек шесть или семь. Увидев, что я смотрю на них, они замерли с ложками на полпути ко рту. Страх на их лицах смешивался с недоумением. Они явно не ожидали снова оказаться в центре моего внимания. Я сделал шаг в их сторону. Вся столовая следила за каждым моим движением, пытаясь понять мою логику. Я отказался от места за столом королей, чтобы пойти… к кому? К детям? Парень из старшего отряда, который меня звал, опустил руку. На его лице — смесь удивления и, возможно, легкого оскорбления. Даже Рик, сидевший во главе стола, поднял бровь, наблюдая за моим маневром. Я подошел к столику младших. Они смотрели на меня снизу вверх, как на огромную, непредсказуемую гору. Девочка, которой я вчера оставил поднос, казалось, сейчас расплачется. Я не сказал им «подвиньтесь». Я не потребовал места. Я просто поставил свой поднос на свободный край стола, как и вчера. А затем я взял со своего подноса единственное, что было на нем, кроме каши, — кусок белого хлеба с маслом — и положил его на тарелку той самой испуганной девочки. — Спасибо, что присмотрели, — произнес я обычным тоном, но слегка одарил их улыбкой, а затем развернулся и направился к первому отряду, куда меня пригласили. В столовой стояла такая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком. Мой жест — этот кусок хлеба — настолько выбивался из всего, что от меня ожидали, что он вызвал у всех короткое замыкание. Девочка смотрела на хлеб на своей тарелке, потом на меня, уходящего, и в ее глазах страх сменился полным, абсолютным изумлением. Я развернулся и пошел через весь зал к столу первого отряда. Теперь мой путь провожали не просто взгляды, а десятки умов, отчаянно пытавшихся понять, что они только что увидели. Я не просто отказался от их предложения, я сначала сделал что-то совершенно непонятное, а потом все-таки принял его. Я показал, что играю по своим правилам. Даже когда принимаю чужие. Я подошел к столу. Парень, который меня звал, все еще смотрел на меня с удивлением, но теперь в его взгляде читалось и уважение. Он молча подвинулся, освобождая мне больше места. Я сел. Я оказался в самом логове. Рядом со мной — крепкие, уверенные в себе парни и девушки. Они были старше, сильнее. Они смотрели на меня. Молча. Рик, сидевший напротив, откинулся на спинку скамьи. Он смотрел на меня, и на его губах играла едва заметная улыбка. Он видел все. И он, казалось, был единственным во всей столовой, кто начинал понимать мою игру. — Хлеб с маслом, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только их стол. — Сильный ход, Шин. Очень сильный ход. Он взял со своей тарелки котлету — у старших на завтрак почему-то не каша, а остатки вчерашнего ужина — и, проткнув ее вилкой, протянул через стол и положил в мою тарелку с манной кашей. — Ешь, — сказал он. — Тебе понадобятся силы. Это была не просто еда. Это был знак. Меня приняли. Не как равного, нет. Как… интересного союзника. Как ценный актив. И я знал, что эта котлета будет вкуснее любой другой еды в этом лагере.