Сегодня было полно несчастных — кто-то съехал с семидесятиградусного глиняного склона, словно с горки, а Чэн Гао успел получить и пинки, и удары, и толчки. Но Лу Шихуэй превзошел их обоих вместе взятых — ему досталось по полной.
Больно ли, когда выбивают поставленную пломбу, Сюй Ижань не знала, но один вид его окровавленного рта вызывал дрожь.
Она заметила, как Чэн Гао, поднимаясь с земли, все еще вглядывался в почву — он искал нож.
Подойдя ближе, она тихо сказала ему:
— Ты с ума сошел? Зачем лезть с ножом? Умышленное причинение вреда — это уже уголовная ответственность. Даже если тебе плевать, ты готов жизнью рискнуть ради мести за своего «старосту»? А родители? И на них тебе наплевать?
Старик, собирающий мусор, как-то рассказал ей, что родители Чэн Гао держат маленький магазинчик в их районе. Они встают затемно, трудятся до ночи, а все заработанные гроши уходят на его учебу — в профессиональном училище, куда он еле поступил из-за плохих оценок, плата за обучение немалая.
Взгляд Чэн Гао на мгновение помутнел. Он сжал губы, не отвечая, но Сюй Ижань поняла: его пыл, готовый принести себя в жладую «великой справедливости» и отомстить за старосту, поутих.
Если Чэн Гао остыл, то Лу Шихуэй, наоборот, взбесился.
— Запомните, ублюдки, — прошипел он, сверкая окровавленными зубами и сверля взглядом Сюй Ижань и Чэн Гао, — с вами еще разберутся!
Он швырнул угрозу и, скрипя зубами от боли, ушел с подельниками. Что поделать — сломанный зуб ныл нестерпимо, лечение не терпело отлагательств, да и чертовы порванные штаны надо было как-то чинить!
Лишь когда Лу Шихуэй скрылся из виду, Сюй Ижань смогла перевести дух.
Из этой троицы Чэн Гао казался ей импульсивным, одержимым подростком, но Лу Шихуэй вел себя как настоящий волк-одиночка. Первый был просто горяч, а второй в гневе становился по-настоящему опасен.
— Надо рассказать обо всем родителям и учителям, — сказала она Чэн Гао. — Они уже сбились в стаю, а теперь еще и затаили на тебя злобу. Не исключено, что будут поджидать возле школы.
Ей-то было проще — после расследования она вернется в закрытую школу-интернат. Но Чэн Гао и Лу Шихуэй учились в одном месте.
Чэн Гао горько усмехнулся:
— Родители и учителя не помогут.
— У Лу Шихуэя денег куры не клюют. Его мать — богачка, она даже вкладывалась в школу, так что все учителя и начальство на его стороне. Полиция? Ну и что они сделают? Не станут же они круглосуточно меня охранять?
— Мой староста тоже сначала заявил в полицию. Потому что Лу Шихуэй приревновал его к Ян Ли. Староста все рассказал учителям, даже запись в участок отнес. А в итоге его пырнули ножом, а этому ублюдку Лу всего лишь штраф выписали — без последствий. И теперь он уже с Ян Ли встречается.
Чэн Гао сжал кулаки, дрожа от ярости.
Он закатал штанины, обнажив ноги, покрытые синяками и запекшейся кровью.
— Видишь? — Он снова усмехнулся. — Просто потому, что я дружил со старостой, они толкнули меня с лестницы. Я упал прямо на велосипеды внизу — еле ноги не сломал.
— Если бы не эта травма, когда старосту окружили, я бы ему помог.
— Будь я там, они бы не посмели так с ним обойтись.
— Я еще видел следы от сигарет на его руке, — голос Чэн Гао дрогнул. — Они явно прижигали ему кожу.
Это была жестокая травля.
Кто-то пустил в ход нож, кто-то оказался в больнице.
— Молчать об этом нельзя. Надо рассказать полиции. Они как раз ведут расследование. Если бы нож решал проблемы, того, кто его применил, не арестовали бы, а твой староста не лежал бы сейчас в больнице.
— Чэн Гао, ты действительно готов из-за одной вспышки гнева загубить свою жизнь, мечты, будущее? Заставить родителей плакать?
Сюй Ижань смотрела на него строго, вспоминая одного мужчину, который когда-то рассуждал при ней о «справедливости».
— Насилие никогда не решает проблем, — твердо сказала она.
Наказав Чэн Гао рассказать о травле родителям и помочь полиции в расследовании нападения на его друга, она спросила о том дне, когда он повредил ногу.
— Ты тогда в клинику Хо Вэньу ходил?
— Ага.
Сюй Ижань поинтересовалась, не видел ли он там или поблизости кого-то еще.
Чэн Гао кивнул.
Ее глаза загорелись надеждой.
Но он добавил:
— В соседней комнате лежал мальчик лет семи-восьми, ему капельницу ставили.
Напряжение спало. Семилетний ребенок — это явно не Чэнь Цзимо.
— А подозрительных людей не было?
— Нет, — покачал головой Чэн Гао. — Только местные, все знакомые.
Расследование зашло в тупик. Сюй Ижань уже готова была сдаться, как вдруг он осторожно ткнул ее в руку.
— Эй, ты что, думаешь, Хо Вэньу сам не повесился? Что его убили?
Она промолчала. Подозрения были, но делиться ими с Чэн Гао не хотелось. Он и так влип в историю.
Но он вдруг огляделся и прошептал так тихо, что еле слышно:
— Я тоже так думаю. В тот день в клинике он улыбался мне.
— И у него был один страшный враг. Я только раз слышал, как Хо Вэньу его имя упоминал.
— Кто? — у Сюй Ижань перехватило дыхание, сердце готово было выпрыгнуть из груди.
И в тишине прозвучал четкий, разделенный на слоги ответ:
— Ван Чжанцюань.
Обновлено: 21.01.2026