Глава 24 — Глава 19. Голоса чужих миров.

Глава 19. Голоса чужих миров. — Ваши миры… — пророкотал он в пустоту каюты, и даже его вокс-модулятор не смог скрыть дрожь в голосе. — Расскажите. Старк. Твой… мир. Каков он? [Тони Старк: Мой мир? О, это лучшее шоу в этой части галактики, морпех. Представь себе… прогресс. Реальный, а не ваш ритуальный танец с кадилом вокруг ржавой шестеренки, которой тысяча лет. У нас летающие машины, голограммы, которые не отличить от реальности, ИИ, который пишет симфонии, пока ваши техножрецы пытаются прочитать молитву на включение тостера. Вчерашняя научная фантастика — это мой утренний кофе и чертеж на салфетке.] Каэлиан пытался это представить. Мир, где технология — инструмент, а не капризное божество. Где инновация — цель, а не смертный грех. [Тони Старк: Не пойми неправильно, у нас не райский сад. Политики, корпорации, террористы, раз в пару лет заглядывают на огонек инопланетные завоеватели. Стандартный вторник. Но вот в чем разница, космодесантник: когда это происходит, мы не падаем на колени и не молимся. Мы строим. Мы изобретаем. Мы бьем в ответ. Один парень с вибраниевым фрисби, другой — с громоотводом из космоса, зеленый качок с проблемами управления гневом, пара шпионов в латексе и, само собой, я — гений, миллиардер, плейбой, филантроп в консервной банке, способной разнести город. Мы не ждем приказа от какого-то трупа на золотом унитазе. Мы видим проблему — мы ее решаем. Иногда, правда, создаем проблемы похуже, но это уже издержки производства.] В его ментальном голосе звучала не фанатичная преданность, а гордость. Гордость творца, инженера, который сам, своими руками, выковал и свои доспехи, и свою судьбу. [Тони Старк: И мы не ненавидим. Ну, стараемся не ненавидеть. Мы сражаемся, чтобы защитить то, что любим: чизбургеры, рок-н-ролл, право на идиотские ошибки и возможность их исправить. Мы сражаемся за право быть сложными, несовершенными людьми, а не безликими винтиками в вашей бесконечной мясорубке. Твой Империум выбрал стагнацию и назвал это Верой. Мой мир выбрал хаос прогресса и назвал это Будущим. И знаешь что? Это чертовски весело.] Чизбургеры. Рок-н-ролл. Весело. Слова из давно мертвого языка. Но они разбудили эхо. Призрак вкуса жареного мяса и соли. Призрак ритма, заставлявшего тело двигаться. Призрак чувства, ампутированного три века назад. Радости. [Питер Паркер: Мой мир… он обычный. И в этом его прелесть. Люди ездят в метро, ругаются в очередях, любят, ссорятся, растят детей. Иногда какой-нибудь псих в костюме носорога решает ограбить банк, и тогда… появляюсь я. Пытаюсь помочь. Не всегда получается идеально, но я пытаюсь. Главное, что у нас есть… надежда. Люди верят, что завтра может быть лучше. А у вас… у вас вообще есть «завтра»? Или только «сегодняшняя война, которая никогда не кончится»?] Простой вопрос, который прозвучал как приговор. В его мире «завтра» было лишь синонимом слова «пополнение потерь». [Наруто Узумаки: Моя деревня! Коноха! Это мой дом, даттебайо! Там мои друзья, мои товарищи! Когда мы вместе — мы непобедимы! Мы — шиноби, и мы защищаем друг друга, чего бы это ни стоило! Да, мы ссоримся, даже деремся до полусмерти, но когда приходит настоящий враг — мы становимся одной стеной! Потому что узы, которые нас связывают — это наша главная техника! Ты, Каэлиан-сан, тоже защищаешь своих братьев! Я видел! Это по-настоящему круто!] Узы. Каэлиан знал слово «братство». Оно означало тактическую взаимозаменяемость, общую цель и готовность принять болт, предназначенный для идущего рядом. Но в голосе Наруто звучало иное. Не Долг. . Тепло. Чужеродное, почти болезненное ощущение.Привязанность [Саэко Бусуджима: Мой мир был похож на мир Паркера. А потом он сломался. Пришли мертвецы. Теперь каждый день — это уравнение выживания. Переменные: еда, патроны, укрытие. Константа: угроза. Нет армий, нет кодексов. Есть только ты, твой клинок и те, кому ты доверяешь прикрыть спину. Выживает не сильнейший, а тот, чей цикл «наблюдение-решение-действие» короче. Твой мир, сержант… он ужасен. Но он мне понятен. Здесь нет иллюзий. Либо ты, либо они.] Её слова были как криогенный хладагент, мгновенно заморозивший эмоциональный порыв Наруто. Она не видела в его реальности трагедии. Она видела привычную экосистему. И это пугало сильнее всего. Он перевел фокус своего сознания на последний, самый простой и потому самый непонятный голос. — И твой мир? [Сон Гоку: Хм-м? Мой мир? Ну-у… там полно сильных парней! Мы всё время дерёмся, чтобы выяснить, кто сильнее! Это так весело! А после боя мы вместе едим о-о-очень много вкусной еды! А когда появляется кто-то по-настоящему злой и хочет всё взорвать, мы просто тренируемся, становимся ещё сильнее и побеждаем его! А потом… снова едим!] Логика этого существа была настолько примитивной, настолько чуждой парадигме вечной, безысходной войны, что нейропроцессоры Каэлиана на мгновение выдали ошибку. Сражаться… ради веселья? Становиться сильнее… ради самой силы, а не ради служения? Это была ересь такого запредельного масштаба, что для нее не существовало даже термина в высоком Готике. И он осознал это с ясностью, от которой замерзла кровь в венах. Это был не хор ментальных призраков. Это была вселенная чуждых идеологий, запертая в его черепе. Научный прагматизм, гуманистическая мораль, сила дружбы, безжалостное выживание, детская жажда силы — все концепции, выжженные из его души каленым железом индоктринации, вернулись в виде этих голосов. Он больше не был воином Императора, столкнувшимся с порчей разума. Он стал полем битвы. И в этой войне за право называться собой он проигрывал личности, которую носил триста лет. Или, быть может, впервые за свою бесконечно долгую жизнь… начинал побеждать в войне за ту, которую у него отняли.