Мысль о спартанцах, ставшая последней искрой едкого юмора, последним призрачным приветом из мира, где жестокость была уделом кинематографа, а не прозаичной реальностью, была безжалостно растоптана в тот самый миг, когда носок тяжелого сапога Охотницы с брутальной точностью врезался мне в поясницу.
Толчок, на первый взгляд несильный, оказался настолько выверенным и калиброванным, что мгновенно сместил мой центр тяжести, отправив меня в отчаянное балансирование на самом краю пропасти. Я судорожно взмахнул связанными за спиной руками, но этот жест был лишь бесполезной конвульсией, последней рефлекторной попыткой обмануть неизбежное падение.
Краткий, почти эфемерный миг невесомости сменился головокружительным кувырком, в котором мир перевернулся с ног на голову. Вместо привычной грязи под ногами передо мной распахнулось чужое небо, где два солнца, оранжевое и желтое, сливались в единое, слепящее пятно на фоне бирюзовой лазури, а силуэты моих похитителей превратились в неподвижные черные фигуры, застывшие на краю ямы, словно безмолвные жрецы этого жестокого ритуала.
Падение, хоть и длилось не более секунды, в условиях аномально высокой гравитации обрушилось на мое тело с силой кузнечного молота, готового расплющить кости.
Инстинктивно сжавшись в ожидании твердого камня и оглушительного треска ломающихся костей, я вместо этого рухнул во что-то податливое, мягкое и до омерзения влажное.
*Чавк!*
Омерзительный, влажный звук сопроводил мое погружение в зловонную жижу, представлявшую собой отвратительную смесь грязи, прелой соломы и чего-то еще, органического и разлагающегося, о чем мой мозг в отчаянной попытке самосохранения отказывался строить догадки.
Несмотря на мягкую посадку, ударная волна все равно пронзила позвоночник, и ослепительная сверхновая боли взорвалась в правом плече, вырвав из легких крик, который тут же захлебнулся, когда я невольно хлебнул ртом эту отвратительную жижу.
Я закашлялся, отчаянно отплевываясь; вкус оказался на порядок хуже запаха. Было думал, что рвать уже нечем, но жизнь в очередной раз продемонстрировала, как я ошибался. Спазм, исторгнутый из самых глубин пустого желудка, заставил меня согнуться, и горькая желчь выплеснулась прямо в грязь, добавив свою ничтожную лепту в общий котёл нечистот.
Сверху раздался короткий, деловой смешок — звук выполненной работы, лишенный всякой эмоции, кроме удовлетворения.
Потом мир накрыла движущаяся тень, и с оглушительным скрежетом металла по древесине тяжелая решетка из железного дерева начала заслонять небо. с трудом поднял голову, щурясь от света, и на мгновение силуэт Охотницы полностью заслонил собой два солнца. Она смотрела на меня сверху внизс бесстрастным любопытством энтомолога, разглядывающего жука, забившегося в грязь.
Сквозь массивную решетку, венчавшую четырехметровую яму, теперь пробивались лишь отдельные лучи двух светил, разрезая царящий внизу полумрак пыльными, дрожащими столбами света.
Я остался в гнетущей тени, где свет проникал внутрь лишь узкими полосами, рисуя на осклизлых бревенчатых стенах призрачный решетчатый узор. Несколько долгих секунд я просто сидел в этой жиже, пытаясь осознать глубину своего падения — как физического, так и метафизического. Боль в лодыжке пульсировала в унисон с бешено колотящимся сердцем, а тело сотрясала крупная дрожь от холода и пережитого шока.
Именно тогда, в этой зыбкой тишине, я осознал леденящую истину — я здесь не один.
Грязь зашевелилась.
Сначала была мысль о крысах или иных падальщиках, но колышущиеся тени были слишком крупными для них.
Из самых тёмных углов ямы, где не хватало света, на меня уставились глаза. Десятки глаз: мутно-желтые, болезненно-зеленые, белесые от слепоты — глаза, принадлежавшие как людям, так и чему-то звероподобному.
Я заставил себя пошевелиться. С неимоверным трудом перевернулся на спину; связанные руки оказались зажаты подо мной, погруженные в холодную, вязкую жижу. Каждый мускул кричал от боли.
Одна из теней отделилась от стены и двинулась ближе, с отвратительным чавканьем меся грязь босыми ногами.
**— Fent Nam…** — прошипел голос.
Существо, выползшее навстречу, напоминало человека лишь отдаленно, скорее его иссохший, измученный эскиз. Скелет, обтянутый серой, изъязвленной кожей. Длинные, спутанные космы волос скрывали большую часть лица, но сквозь грязные пряди лихорадочно блестели запавшие глаза. Оно двигалось на четвереньках, как краб.
Я попытался отползти к стене, но руки увязали в мерзкой субстанции. ККогда моя спина наконец упёрлась в скользкие бревна, пальцы в отчаянии нащупали что-то твёрдое и острое — осколок кости или камня. Мозг, цепляясь за любой шанс на выживание, сработал с молниеносной скоростью: извернувшись, мне удалось перерезать то, что связывало запястья.
— Не подходи… — прохрипел я на родном, машинально забыв о бесполезности этого языка, и выставил освобожденные руки вперёд в защитном жесте.
Существо замерло. Его взгляд медленно скользил по мне, оценивающе — от лица к рубашке и плащу, которая даже в рваном виде была здесь немыслимой роскошью, затем к брюкам и, наконец, с особым интересом остановился на обуви. Оно дернуло носом, принюхиваясь, словно дикий зверь, и протянуло костлявую, похожую на птичью лапу, руку к моему ботинку.
**— Ni!** — властно рявкнул кто-то из темноты.
«Краб» вздрогнул всем телом и тут же отдернул руку.
Я, ухватившись за единственное понятное слово как за спасательный круг, тоже выкрикнул, вложив в голос всю оставшуюся решимость:
**— Ni! Ni! Ni!**
Из полумрака, выступила колоссальная фигура. Мужчина, огромный даже по меркам этого мира гигантов. Мужчина. Огромный — даже по меркам этого мира. Темная, почти фиолетовая кожа туго обтягивала груду мышц, а из-под выступающей вперед челюсти виднелись два обломанных клыка. На шее — массивный железный ошейник, вросший в плоть.
Он смотрел не на меня — на «краба».
**— Kist,** — прорычал он. — **Mik-Osar. Ni nam.**
Я замер, вслушиваясь. *Nam — еда.* Они обсуждали, можно ли меня съесть? Или просто обобрать?
Гигант подошёл ко мне. Его тяжелые шаги вязли в грязи, но он двигался с уверенностью хозяина, безраздельно правящего этой зловонной лужей. Он навис надо мной, полностью заслонив скудный свет, пробивающийся сквозь решетку. Я приготовился к удару и быстрой смерти.
Но он просто схватил меня за грудки одной рукой и с легкостью, словно я был не тяжелее котёнка, приподнял из грязи, прислонив к бревенчатой стене.
Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах — шрамы, мутные уставшие глаза, полное отсутствие злобы. Лишь бесконечная, тупая, всепоглощающая усталость..
**— Ni-Tul,** — заключил он, ощупав плечо. То же слово, что звучало наверху. «Не твёрдый». — **Oth ro Vras?**
Потеряв ко мне всякий интерес, он разжал пальцы. Я безвольно сполз обратно в грязь, инстинктивно стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Я осознал: для этих созданий я не был ни другом, ни врагом. Я был ресурсом. И как только выяснилось, что я ресурс бесполезный, я фактически перестал для них существовать.
Время в этой яме текло иначе, его ход измерялся не минутами или часами, а медленным движением солнечных лучей по гниющим бревнам стен. Я сидел, обхватив колени, и молча наблюдал за обитателями своего нового мира.
Их было около двадцати — смесь из людей, остроухих гуманоидов и зверолюдей, все в разной степени истощения и безумия. Некоторые лежали неподвижно — живы ли? Другие раскачивались взад-вперёд, тихо бормоча на своём. Это был социум проклятых, иерархия самого дна. Гигант, несомненно, был их лидером; он занимал единственное относительно сухое место — небольшое возвышение из камней в углу.
Жажда вернулась, но уже не как физиологическая потребность, а как изощренная пытка. Влажность вокруг не имела значения: я бы скорее умер от обезвоживания, чем сделал еще один глоток этой мерзости.
Мой мозг — единственное, что еще подчинялось мне — лихорадочно пытался анализировать ситуацию.
*
«Глубина ямы — около четырех метров. Бревна сбиты плотно, щели слишком узки, чтобы схватится. Решётка сверху — цельные стволы, скреплённые железом. Шансов выбраться самостоятельно — ноль».* Наверху раздался резкий лязг металла. Все головы в яме одновременно вскинулись. Это движение было пугающе синхронным, отточенным рефлексом голодной стаи. Решетка слегка приподнялась, образовав узкую щель. **— Nam!** — выкрикнул голос. — **Nam, Vras!** В яму полетели мокрые, тяжелые ошметки. Шлепки. Хлюпанье. Рыбьи головы, обглоданные хребты, заплесневелые корки какого-то хлеба. Яма взорвалась. Те, кто секунду назад казался при смерти, с нечеловеческой резвостью бросились в центр. «Краб» пронзительно визжал, вгрызаясь кому-то в ногу, чтобы вырвать из рук гнилой рыбий хвост. Женщина с пустыми, безжизненными глазами яростно дралась с тощим подростком за кусок серой, склизкой массы. Это было не кормление, а жестокое, унизительное шоу, устроенное для потехи тех, кто стоял наверху, откуда доносились приглушенные смешки. Я сидел, вжавшись в стену, парализованный отвращением и ужасом. Голод сводил желудок, но глубинный инстинкт самосохранения шептал:*«Лезть туда — верная смерть».* Гигант в этой свалке не участвовал. Он неторопливо подошел, грозно рявкнул **«Kist!»**, наотмашь ударил зарвавшегося зверолюда по затылку, поднял самый большой кусок добычи и так же невозмутимо ушёл обратно на своё каменное возвышение. Через минуту все было кончено. Грязь снова стала просто грязью, усеянной мелкими костями. Слышался лишь хруст и тяжелое, хриплое дыхание победителей. Мне, разумеется, не досталось ничего. Нет, не так. Мне досталось понимание. Здесь, на дне ямы, все мои знания, вся моя прошлая жизнь на Земле стоили меньше обглоданной рыбьей головы. Наверху вновь раздался лязг, привлекший мое внимание. Я поднял голову. Силуэты конвоиров. А рядом с ними — еще один. Он был огромен, но его массивность была иной природы, нежели у Гиганта в яме. Если тот был горой мышц, то этот — горой дряблой, дрожащей туши. В руке он держал короткое копьё с зазубренным крюком на конце — инструмент для подцепления скота. Один его глаз был затянут молочным бельмом; другой, маленький и свиной, смотрел прямо на меня. **— Osar. Os-Zul,** — ровно бросила Охотница, обращаясь к нему. Надсмотрщик-толстяк утробно хрюкнул. **— Val?** —просил он, лениво тыкая крюком в мою сторону. Охотница пренебрежительно фыркнула: **— Ni-Tul. Zant Mik. Sel-Maas.** Переговоры, если этот обмен гортанными звуками можно было так назвать, шли недолго. Толстяк что-то недовольно проворчал, указывая на мое плечо, после чего вытащил из-за пояса маленький кожаный мешочек и подбросил его в воздух. Татуированный пират ловко поймал. Судя по звуку, внутри были не монеты, а кости или обточенные камни. Сделка состоялась. Они ушли, не оглянувшись, оставив меня наедине с моим новым хозяином. Надсмотрщик смачно сплюнул. Густая слюна шлёпнулась в грязь рядом с моей головой. Затем он отдал короткий приказ. Скрежет. Двое пиратов ухватились за края решетки и с усилием начали задвигать её на место. Звук трущегося по камню дерева был хуже любого крика. *Моя гробница захлопывалась.* Прямоугольник чужого неба стремительно уменьшался. Свет уходил, тени сгущались. Но сквозь щели в решетке все еще было видно небо — прекрасное и недостижимое. Двойной закат здесь оказался пугающе прекрасным зрелищем, даже если наблюдать его со дна выгребной ямы. Сначала гигантская «Красная» звезда окрасила небеса в цвет запекшейся крови. Затем, когда она скрылась за горизонтом, мир погрузился в глубокую, сумеречную синеву, подсвеченную вторым, меньшим диском. Холод пришёл мгновенно и безжалостно. Влажный воздух джунглей резко остыл, пробирая до самых костей. Я задрожал, промокшая одежда неприятно липла к телу. И я снова стараясь хоть немного согреться, сильнее натянул плащ. Темнело. Только тонкие, как лезвия, полоски света пробивались сквозь щели решетки, рисуя призрачные линии на стенах. В их слабом сиянии едва угадывались неподвижные силуэты других узников. Никто не издавал ни звука. И тогда изменился звук. Дневной шум лагеря постепенно истаял, и его сменила иная, глубинная вибрация. Глухой, низкий гул, зародившийся где-то в стороне океана. *Ууммммм…* Он лежал на самой грани инфразвука, и я чувствовал его не ушами, а всем телом. Земля, стены, сама грязь под ногами — всё вибрировало в такт этому звуку. Рабы затихли замерев, даже те, кто казался погруженным в безумие. *Ууммммм…* Гул повторился, на этот раз ближе и мощнее. Это был рев, но не животного. Так могли бы реветь тектонические плиты, если бы природа наделила их голосом. **— Zul-Otir…** — прошептал кто-то в темноте с благоговейным ужасом. Я перевел взгляд на Гиганта. Он сидел абсолютно неподвижно, как изваяние, уставившись в ту сторону, где за стенами ямы и полосой джунглей лежал невидимый океан. В его глазах, обычно пустых и равнодушных, теперь плескался первобытный, генетический ужас. Его губы шевельнулись, и он выдохнул одно слово, тяжелое, как могильная плита: **— Tul-Tu-Khar...** Я вздрогнул. Слово резануло слух знакомым звуком. *Tul.* Они несколько раз называли меня **Ni-Tul**, когда ощупывали. Исходя из контекста, *Ni — означало отрицание — нет или не*. А значит, *Tul — это твердый*. Мозг, лихорадочно цепляющийся за любую зацепку, мгновенно выстроил ужасающий ассоциативный ряд. Я вспомнил исполинские белые ребра, из которых был сложен частокол и дома лагеря — кости, которые я наивно принял за причудливое архитектурное излишество. Tul-Tu-Khar. Твёрд…нет. Костяной монстр. Если есть кости такого размера, значит, есть и те, кто их носил. Левиафаны. Гиганты морских глубин. Словно откликаясь на мои мысли, дрожь земли усилилась. Где-то вдали гигантская волна ударила о берег с такой силой, что звук докатился сюда, подобно раскату артиллерийского залпа. Страх, до этого сжимавший внутренности ледяными тисками, внезапно ушел. Его место заняла абсолютная, всепоглощающая пустота. Грязь. Клетка. Чужой мир за миллионы световых лет от дома. Боль, вонь, темнота и звук засова, который все еще отдавался эхом в моем сознании. Перед глазами на миг всплыло лицо Ильича, его уверенные слова: «Человек адаптируется ко всему». *«Ты ошибся, старик», — подумал я, медленно проваливаясь в лихорадочную, вязкую дрему. — «К этому не адаптируются. Тут только сдохнуть».* Тьма слилась с тенями ямы, поглотив меня. Последним, что я услышал, был далекий, затихающий рев Бездны — не просто звук, а обещание, что завтрашний день будет еще хуже. «Тропа из теней привела меня в абсолютную тьму. И я понял, что это не конец пути. Это и есть сам путь». Спасибо за прочтение! На этом заканчивается глава «Цена глотка воды». Герой наконец упал на самое «дно». Грязь, голод и отчаянный рев из моря. Причина, по которой стены лагеря сделаны из гигантских «костей», выяснилась не лучшим образом. Однако, когда наступит утро, его ждет встреча. В следующий раз: наконец-то появление героини. Следующая глава: «Клетка и Голоса». Не пропустите.
«Глубина ямы — около четырех метров. Бревна сбиты плотно, щели слишком узки, чтобы схватится. Решётка сверху — цельные стволы, скреплённые железом. Шансов выбраться самостоятельно — ноль».* Наверху раздался резкий лязг металла. Все головы в яме одновременно вскинулись. Это движение было пугающе синхронным, отточенным рефлексом голодной стаи. Решетка слегка приподнялась, образовав узкую щель. **— Nam!** — выкрикнул голос. — **Nam, Vras!** В яму полетели мокрые, тяжелые ошметки. Шлепки. Хлюпанье. Рыбьи головы, обглоданные хребты, заплесневелые корки какого-то хлеба. Яма взорвалась. Те, кто секунду назад казался при смерти, с нечеловеческой резвостью бросились в центр. «Краб» пронзительно визжал, вгрызаясь кому-то в ногу, чтобы вырвать из рук гнилой рыбий хвост. Женщина с пустыми, безжизненными глазами яростно дралась с тощим подростком за кусок серой, склизкой массы. Это было не кормление, а жестокое, унизительное шоу, устроенное для потехи тех, кто стоял наверху, откуда доносились приглушенные смешки. Я сидел, вжавшись в стену, парализованный отвращением и ужасом. Голод сводил желудок, но глубинный инстинкт самосохранения шептал:*«Лезть туда — верная смерть».* Гигант в этой свалке не участвовал. Он неторопливо подошел, грозно рявкнул **«Kist!»**, наотмашь ударил зарвавшегося зверолюда по затылку, поднял самый большой кусок добычи и так же невозмутимо ушёл обратно на своё каменное возвышение. Через минуту все было кончено. Грязь снова стала просто грязью, усеянной мелкими костями. Слышался лишь хруст и тяжелое, хриплое дыхание победителей. Мне, разумеется, не досталось ничего. Нет, не так. Мне досталось понимание. Здесь, на дне ямы, все мои знания, вся моя прошлая жизнь на Земле стоили меньше обглоданной рыбьей головы. Наверху вновь раздался лязг, привлекший мое внимание. Я поднял голову. Силуэты конвоиров. А рядом с ними — еще один. Он был огромен, но его массивность была иной природы, нежели у Гиганта в яме. Если тот был горой мышц, то этот — горой дряблой, дрожащей туши. В руке он держал короткое копьё с зазубренным крюком на конце — инструмент для подцепления скота. Один его глаз был затянут молочным бельмом; другой, маленький и свиной, смотрел прямо на меня. **— Osar. Os-Zul,** — ровно бросила Охотница, обращаясь к нему. Надсмотрщик-толстяк утробно хрюкнул. **— Val?** —просил он, лениво тыкая крюком в мою сторону. Охотница пренебрежительно фыркнула: **— Ni-Tul. Zant Mik. Sel-Maas.** Переговоры, если этот обмен гортанными звуками можно было так назвать, шли недолго. Толстяк что-то недовольно проворчал, указывая на мое плечо, после чего вытащил из-за пояса маленький кожаный мешочек и подбросил его в воздух. Татуированный пират ловко поймал. Судя по звуку, внутри были не монеты, а кости или обточенные камни. Сделка состоялась. Они ушли, не оглянувшись, оставив меня наедине с моим новым хозяином. Надсмотрщик смачно сплюнул. Густая слюна шлёпнулась в грязь рядом с моей головой. Затем он отдал короткий приказ. Скрежет. Двое пиратов ухватились за края решетки и с усилием начали задвигать её на место. Звук трущегося по камню дерева был хуже любого крика. *Моя гробница захлопывалась.* Прямоугольник чужого неба стремительно уменьшался. Свет уходил, тени сгущались. Но сквозь щели в решетке все еще было видно небо — прекрасное и недостижимое. Двойной закат здесь оказался пугающе прекрасным зрелищем, даже если наблюдать его со дна выгребной ямы. Сначала гигантская «Красная» звезда окрасила небеса в цвет запекшейся крови. Затем, когда она скрылась за горизонтом, мир погрузился в глубокую, сумеречную синеву, подсвеченную вторым, меньшим диском. Холод пришёл мгновенно и безжалостно. Влажный воздух джунглей резко остыл, пробирая до самых костей. Я задрожал, промокшая одежда неприятно липла к телу. И я снова стараясь хоть немного согреться, сильнее натянул плащ. Темнело. Только тонкие, как лезвия, полоски света пробивались сквозь щели решетки, рисуя призрачные линии на стенах. В их слабом сиянии едва угадывались неподвижные силуэты других узников. Никто не издавал ни звука. И тогда изменился звук. Дневной шум лагеря постепенно истаял, и его сменила иная, глубинная вибрация. Глухой, низкий гул, зародившийся где-то в стороне океана. *Ууммммм…* Он лежал на самой грани инфразвука, и я чувствовал его не ушами, а всем телом. Земля, стены, сама грязь под ногами — всё вибрировало в такт этому звуку. Рабы затихли замерев, даже те, кто казался погруженным в безумие. *Ууммммм…* Гул повторился, на этот раз ближе и мощнее. Это был рев, но не животного. Так могли бы реветь тектонические плиты, если бы природа наделила их голосом. **— Zul-Otir…** — прошептал кто-то в темноте с благоговейным ужасом. Я перевел взгляд на Гиганта. Он сидел абсолютно неподвижно, как изваяние, уставившись в ту сторону, где за стенами ямы и полосой джунглей лежал невидимый океан. В его глазах, обычно пустых и равнодушных, теперь плескался первобытный, генетический ужас. Его губы шевельнулись, и он выдохнул одно слово, тяжелое, как могильная плита: **— Tul-Tu-Khar...** Я вздрогнул. Слово резануло слух знакомым звуком. *Tul.* Они несколько раз называли меня **Ni-Tul**, когда ощупывали. Исходя из контекста, *Ni — означало отрицание — нет или не*. А значит, *Tul — это твердый*. Мозг, лихорадочно цепляющийся за любую зацепку, мгновенно выстроил ужасающий ассоциативный ряд. Я вспомнил исполинские белые ребра, из которых был сложен частокол и дома лагеря — кости, которые я наивно принял за причудливое архитектурное излишество. Tul-Tu-Khar. Твёрд…нет. Костяной монстр. Если есть кости такого размера, значит, есть и те, кто их носил. Левиафаны. Гиганты морских глубин. Словно откликаясь на мои мысли, дрожь земли усилилась. Где-то вдали гигантская волна ударила о берег с такой силой, что звук докатился сюда, подобно раскату артиллерийского залпа. Страх, до этого сжимавший внутренности ледяными тисками, внезапно ушел. Его место заняла абсолютная, всепоглощающая пустота. Грязь. Клетка. Чужой мир за миллионы световых лет от дома. Боль, вонь, темнота и звук засова, который все еще отдавался эхом в моем сознании. Перед глазами на миг всплыло лицо Ильича, его уверенные слова: «Человек адаптируется ко всему». *«Ты ошибся, старик», — подумал я, медленно проваливаясь в лихорадочную, вязкую дрему. — «К этому не адаптируются. Тут только сдохнуть».* Тьма слилась с тенями ямы, поглотив меня. Последним, что я услышал, был далекий, затихающий рев Бездны — не просто звук, а обещание, что завтрашний день будет еще хуже. «Тропа из теней привела меня в абсолютную тьму. И я понял, что это не конец пути. Это и есть сам путь». Спасибо за прочтение! На этом заканчивается глава «Цена глотка воды». Герой наконец упал на самое «дно». Грязь, голод и отчаянный рев из моря. Причина, по которой стены лагеря сделаны из гигантских «костей», выяснилась не лучшим образом. Однако, когда наступит утро, его ждет встреча. В следующий раз: наконец-то появление героини. Следующая глава: «Клетка и Голоса». Не пропустите.
Обновлено: 08.04.2026