Ночь прошла в липком, тревожном полузабытьи. Рев чудовища из глубин больше не повторялся, но его эхо, казалось, застряло в самом воздухе, в костях, в земле. Яма не спала. Она тихо стонала, бормотала, скрипела зубами.
Когда первые лучи прошили мрак, я уже не спал. Я просто лежал с открытыми глазами, чувствуя, как холодная грязь вытягивает из тела последние остатки тепла. Утро не принесло облегчения. Оно лишь сделало убожество видимым. Свет двух солнц — одного золотистого, другого с оттенком ржавчины — смешивался, создавая болезненное, неестественное освещение.
Рутина началась без команды. Те, кто был способен, отползли к стенам, освобождая центр. Ожидание было почти осязаемым. Оно висело в воздухе тяжелее смрада.
Раздался знакомый скрежет.
Скрррржжж-гррррххх.
Все головы в яме, как подсолнухи к солнцу, повернулись вверх.
В проеме нависла тень. Огромная, бесформенная туша. Хорг. Я не был уверен, имя это или проклятие, но именно этот звук выдыхали остальные рабы, когда он швырял нам объедки. Он сплюнул вниз, и комок слюны шлепнулся в грязь.
В этот раз он был не один.
Рядом с ним стояла вторая фигура. Тонкая, прямая. Совершенно другой силуэт. Это была девушка.
Я видел это по изгибу бедра, по тому, как плотный кожаный корсет охватывал талию и грудь, создавая четкий, уверенный контур. Ее волосы были стянуты на затылке, но несколько медных прядей выбились и теперь пылали на солнце, как раскаленная проволока. Голову покрывала бандана, яркая и кричаще-красная. Как вызов всей этой серо-бурой, гниющей палитре ямы. Цвет жизни посреди царства разложения.
В отличие от надсмотрщика, который лениво оглядывал нас, как скот, она была чем-то занята. Ее руки были перед собой, и в них было что-то небольшое, темное, что ловило свет и отбрасывало быстрые, нервные блики. С такого расстояния, из темноты ямы, я не мог разобрать, что это. Камень? Костяной амулет? Металлическая безделушка?
— Ni Val, Fae. Mik Vras... Ni-Tul... — Надсмотрщик сально прохрюкал, тыча своим крюком вниз, в нашу сторону.
Девушка не смотрела на него. Она смотрела на предмет в своей руке.
— Taciasio! — ее голос был спокоен, но в нем слышался металл. И тем не менее, он ударил по мне, как физический толчок. — Valiam kistasio, Omaas. Sio Osaram visa-osa; Illom Sioka visasio! — спросила она, не отрывая взгляда от своей находки.
Это был не грубый, лающий язык, что я слышал ранее. Это была речь. Мелодичная, переливчатая, с четкими, звонкими гласными. Если «тот» был скрежетом камней, то ее язык — журчанием ручья. Я не понял ни единого слова, но сама музыка фразы была настолько чужеродной и прекрасной в этом аду, что на мгновение я подумал, что умер и это — какая-то странная, издевательская галлюцинация.
Надсмотрщик недовольно заворчал в ответ. Он снова ткнул крюком, на этот раз указывая прямо на меня.
— ...Skav... — Хорг торопливо закивал, тыча в меня пальцем.
Слово «Скав» резануло слух. Это было не Vras (раб). Хорг выплюнул его с особым презрением, как будто выхаркнул сгусток мокроты, ставя клеймо.
— Osar. Ni Nam. Ni Sel. Othgon. — повторил Хорг, пожимая плечами.
Девушка проигнорировала его. Она опустила руку с предметом и сделала шаг к краю. Ее взгляд скользнул по фигурам рабов и остановился на мне.
Я почувствовал этот взгляд даже на расстоянии. Он был цепким, изучающим. В нем было то, что я видел у Ильича, когда он рассматривал редкий минерал или незнакомое насекомое. Чистое, незамутненное любопытство исследователя. Я был не человеком, а просто загадкой.
— Kruia-is? — коротко бросила она.
Надсмотрщик пожал плечами, что-то снова прохрюкав, после чего произошло нечто странное. Девушка цокнула языком — звук резкий, нетерпеливый — казалось этот разговор ей надоел.
Бросив надсмотрщику несколько отрывистых слов и вызвав этим его визгливый, почти скулящий протест, она тут же оборвала его одной короткой, властной фразой:
— Sioyen valia!
После чего, одним быстрым, отточенным движением отвязала от пояса небольшой кожаный бурдюк и бросила его вниз.
Он шлепнулся в грязь. Прямо передо мной. В яме наступила мертвая тишина.
Наверху Хорг взорвался яростной, захлебывающейся тирадой, но девушка просто игнорировала его. Она в последний раз взглянула на меня, затем развернулась и ушла. Ее дело здесь было закончено.
А мое, как я понял секундой позже, только начиналось. Потому что тишина в яме кончилась, и на меня смотрело множество провалившихся в бездну взглядов. Как на единственное препятствие между ними и водой.
Секунда тишины растянулась в вечность.
Бурдюк лежал в грязи, он казался здесь инородным телом. Слишком чистым, слишком ценным, слишком обещающим. Гладкая, пропитанная чем-то кожа тускло поблескивала в пятнах света, словно драгоценный камень, брошенный в свинарник. Он был центром вселенной для всех живых существ тут.
А потом вселенная взорвалась. Звук был похяж на влажный всхлип — десятки тел одновременно рванулись с мест.
Первым среагировал «Краб». Это тощее, дерганое существо обладало невероятной реакцией падальщика. Он издал тонкий, крысиный визг и бросился вперед на четвереньках, взметая фонтаны зловонной жижи, его костлявые пальцы уже скрючились, готовые вцепиться в добычу. За ним, как сорвавшиеся с цепи псы, метнулись те, кто ещё мгновение назад казался полумертвым — они обрели звериную грацию и ярость. Женщина, что беззвучно плакала в углу, теперь с рычанием ползла по земле, ее лицо исказилось в маску животной алчности, превратившись в фурию.
Я даже не пошевелился.
Инстинкт самосохранения парализовал меня. Мой мозг, холодный и отстраненный, уже просчитал исход. Я был ближе всех к бурдюку — всего в полуметре. Но я был Ni-Tul. Сдвинуться с места означало подписать себе смертный приговор, а единственное острое, что у меня было — мой мультитул — исчез.
Если я протяну руку, мне её просто оторвут, затем втоптав в эту грязь, раздавят и разорвут на части ради одного глотка. Я вжался в склизкие бревна, пытаясь стать частью стены, частью тени.
Но я был на их пути.
«Краб» добежал первым. Он не стал хватать бурдюк. Он прыгнул на меня. Его цель была не вода — а устранение конкурента. Костлявые пальцы вцепились мне в плечи.
— Sel! Sel! — визжал он, тыча пальцем то в бурдюк, то себе в грудь.
Я инстинктивно выставил левую руку, упираясь ему в грудь. Сил почти не было, и я просто хотел, чтобы это закончилось быстро.
Шлеп-шлеп-шлеп. Хруст.
Звук удара был глухим и тяжелым. Как если бы мешок с цементом упал на мокрый асфальт. Затем — визг. Резкий, полный боли и обиды визг «Краба», что заставил меня открыть глаза.
Передо мной, заслоняя свет, возвышалась гора лиловых мышц.
Гигант не бежал, а просто встал и сделал два шага. Но эти шаги несли в себе инерцию поезда. «Краб», который успел добраться до бурдюка и меня, теперь валялся в углу, отброшенный одним небрежным тычком, лицом в грязи и издавая булькающий стон.
Зверолюд затормозил, уперевшись пятками в грязь, и зашипел, но не посмел подойти ближе. Остальные застыли полукругом, тяжело дыша, с горящими от жажды и ненависти глазами, прекратив свою драку.
Гигант стоял над бурдюком и, медленно обведя взглядом стаю, глухо зарычал — звук, идущий из самой глубины его широкой груди. В его глазах не было ярости, только тяжелое, давящее предупреждение. Стая отступила… на шаг, на полшага… но отступила.
Он наклонился, его огромная ладонь, похожая на ковш экскаватора, накрыла бурдюк. В его руке этот предмет казался крошечным, игрушечным. Он поднял его, отряхнул грязь — медленно, обстоятельно.
«Сейчас он выпьет всё», — подумал я, ибо это право сильного. Закон джунглей. Закон ямы. Но Гигант не поднес горлышко ко рту, лишь медленно повернулся ко мне. Я перестал дышать, пока моё сердце билось где-то в горле, гулкое и болезненное. Взгляд упал на его шрамы, на железный ошейник, вросший в шею, и тяжелую нижнюю челюсть над ним.
Он медленно подошел, его тяжелые шаги вязли в грязи. Я зажмурился, ожидая пинка или удара, который окончательно прекратит мои мучения, однако был лишь голос:
— Nas, — пророкотал тот, звуча как скрежет жерновов.
Я приоткрыл один глаз и увидел, что гигант протягивал мне бурдюк, держа его за ремешок, пока кожаный мешок покачивался перед моим лицом, как маятник. В яме повисла звенящая тишина, лишь тяжелое дыхание «Краба» в углу нарушало её. Теперь все взгляды были прикованы к нему и, конечно же, ко мне. Но мой взгляд был прикован к Гиганту. Я не понимал. Это ловушка? Шутка? Или способ поиздеваться перед тем, как убить и сожрать, попивая свежую воду?
— Sel. Nas! — рявкнул он нетерпеливо и ткнул бурдюком мне в грудь.
Инстинкт оказался быстрее разума.
Мои руки, дрожащие, слабые, сами взлетели вверх, и пальцы, покрытые грязью и кровью, сомкнулись на влажной, прохладной коже. Я почувствовал тяжесть воды внутри, её движение. Я поднял его к лицу. Запахло мокрой кожей, пылью и чем-то неуловимо чужим. С трудом вытащил деревянную пробку. Дрожь была такой сильной, что я боялся расплескать драгоценное содержимое, но я поднёс горлышко к губам.
Первое прикосновение было болью, кислотой: потрескавшаяся слизистая вспыхнула, я закашлялся, поперхнулся, и драгоценная влага потекла по подбородку, смешиваясь с грязью на шее.
— Tac! — Гигант слегка встряхнул меня за плечо, не давая разлить воду.
Я заставил себя остановиться и, задержав дрожащий вдох, сделал второй — медленный, осторожный — глоток. И в тот же миг, когда прохладная капля коснулась языка, мир, казалось, вывернулся наизнанку: боль, страх, вонь, клетка — всё распалось, утонуло, исчезло, оставив меня один на один лишь с ней, водой. Сырой, металлической, земной. Она не была вкусной — она была настоящей.
Она стекала по моему пересохшему горлу, и я чувствовал её движение — каждый сантиметр, словно живительный огонь, смывающий внутренний пепел. Казалось, тело впитывает её не ртом, а каждой клеткой. Суставы, нывшие от долгой неподвижности, постепенно затихали, туман в голове начинал отступать, а желудок, скрученный в тугой узел, благодарно расслаблялся. Это был не просто глоток воды. Это был глоток жизни и разума.
Я сделал еще один и еще. Хотел допить всё до дна, до последней капли, будто мог высосать влагу даже из самой кожи бурдюка. Но чья-то рука сжала моё запястье — твёрдая, уверенная, как железо.
Гигант забрал бурдюк легко, без рывка, просто вынул его из моих ослабевших пальцев.
— Gal, — буркнул он.
Гигант поднес к своим губам и сделал один большой, оглушительный глоток. Я смотрел, как исчезает моя жизнь, но не чувствовал обиды. Он спас эту воду и поделился, он имел право. Затем он оторвался, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на содержимое. Там оставалось еще немного — может быть, на пару глотков.
Он посмотрел на стаю, которая следила за каждым его движением. И швырнул бурдюк в центр ямы, рявкнув:
— Sel!
Гигант повернулся и, не сказав ни слова, побрел обратно к своему трону из камней. Хаос вернулся, когда тела сплелись в клубок, визжа и кусаясь. «Краб» снова был в центре, пытаясь выжать из кожи хоть каплю. Но это меня уже не касалось.
Я сидел у стены, чувствуя, как тепло расходится по животу. Боль в плече никуда не делась, но она стала острее, четче — признак того, что нервная система оживает. Вода не просто спасла меня от обезвоживания, она вернула мне способность думать не только о выживании.
Впервые с момента падения в эту яму мой мозг сформировал вопрос. Не «что происходит?», а «почему?».
Я посмотрел на профиль гиганта, безразлично сидящего на груде камней, в двух метрах от меня. Почему он не дал им разорвать меня? Почему дал напиться мне — Ni-Tul, бесполезному куску мяса? Это не была доброта. В этом мире нет доброты.
Я вспомнил, как девушка бросила воду — бросила её мне, после того как встретилась взглядом, после того как заткнула надсмотрщика. Там была воля, решение. А гигант же просто следовал… порядку?
Вода предназначалась «скаву». Значит, «скав» должен её получить — вне зависимости от того, слаб он или силён, доживёт до завтра или сдохнет через час. Странный, извращённый кодекс чести. Или всего лишь педантичность тюремщика, привыкшего чётко распределять пайку.
«Скав». Это слово крутилось в голове. Надсмотрщик выплюнул его с особым презрением, тыча в меня пальцем, словно ставя клеймо на лоб. Я не знал, что оно значит, но интонация не оставляла сомнений — это что-то хуже чем «Vras». Грязное. Бесполезное.
Но она… она не назвала меня так. Она говорила на другом, певучем языке, где звуки лились, как вода. «Omaas». Так она обратилась ко мне перед тем, как бросить бурдюк. Она не давала милостыню — она бросала кость, чтобы прекратить раздражающий спор. Или… было что-то ещё?
Почему она это сделала? А гигант — зачем он отдал воду мне? Это не было милосердием — в этом мире ему не было места. Возможно, дикий кодекс чести? Принцип? Или он просто хотел посмотреть, что я сделаю?
Я вытер мокрый подбородок грязным рукавом. Язык провёлся по губам, собирая остатки влаги. Они всё ещё были потрескавшимися, но уже не казались чужими. Впервые за двое суток я ощутил что-то кроме страха и боли: интерес.
Кто она такая? Зачем ей Ni-Tul? Что она увидела в моих глазах, чего не заметил Хорг? И почему гигант решил поддержать её выбор, защитив меня от стаи?
Ответов у меня не было. Но сами вопросы стали якорем, вытаскивая меня из трясины чисто животных инстинктов. Я не знал ответов. Но у меня появилась причина их искать.
Я откинул голову на склизкое бревно и закрыл глаза. Вибрация земли снова начинала нарастать — Tul-Tu-Khar, чудовище в море, просыпалось вместе с приливом. Но сегодня внутри меня было что-то, что могло противостоять этому гулу.
Полглотка воды и вопросы. Этого было мало для надежды или свободы, но достаточно, чтобы пережить ещё одну ночь. Это дало мне причину дожить до завтра.
— Спасибо, — прошептал я одними губами.
Гигант не повернулся. Но его ухо — изуродованное, с рваным краем — едва заметно дернулось. Он слышал и он не ударил. В мире, где яма была домом, это, наверное, было равносильно дружбе, хах.
Теперь я видел не просто свет. Я вспомнил рыжую прядь волос, выбившуюся из-под красной банданы. В памяти звучал её голос: Sioyen valia. «Моя воля», — перевёл я интуитивно, угадав интонацию, или «Я хочу». Может это просто бред моего затуманенного разума, но она не такая, как они. Она говорит иначе, смотрит иначе.
Обновлено: 08.04.2026