Том 4 Глава 86 — Путешествие на Запад Глава 86

ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ, в которой рассказывается о том, как Чжу Ба-цзе помог победить чудовище и как Сунь У-кун с помощью волшебства уничтожил злого оборотня Мы остановились на том, что Сунь У-кун, взвалив на спину поклажу и ведя коня, пошел в гору и, добравшись до вершины, стал всюду искать своего наставника. Он звал и окликал его и вдруг увидел Чжу Ба-цзе, который бежал к нему, сопя и отдуваясь. — Брат! Ты чего кричишь? — спросил Чжу Ба-цзе. — Наставник исчез, — взволнованно ответил Сунь У-кун, — ты не видел его? — Я всегда служил при нем простым монахом, но ты почему-то вздумал поиздеваться надо мною, велел мне быть каким-то предводителем войска и идти вперед,— злобно ответил Чжу Ба-цзе. — Не щадя жизни я вступил в лютый бой с оборотнем, едва остался жив и мне удалось вернуться обратно. Наставник оставался на попечении твоем и Ша-сэна. Что ты меня спрашиваешь? — Брат мой! — примирительно проговорил Сунь У-кун. — Я вовсе не виню тебя. Но, может быть, у тебя в глазах потемнело и ты проглядел оборотня, который хотел наброситься на наставника. Я вступил в бой с этим оборотнем, а Ша-сэну велел оставаться с наставником и караулить его. Теперь Ша-сэна тоже нигде не видно. Чжу Ба-цзе рассмеялся. — Ну, наверно, Ша-сэн повел наставника оправиться, — проговорил он. Не успел он договорить, как к ним подошел Ша-сэн. Сунь У-кун первым делом спросил его: — Куда ушел наставник? — У вас у обоих что-то с глазами случилось, — ответил Ша-сэн, — проглядели оборотня, который кинулся на наставника, чтобы схватить его. Я вступил с ним в бой, а наставник остался один, верхом на коне! Тут Сунь У-кун даже подпрыгнул от ярости. — Ну вот! Попались на удочку! Попались! — закричал он. — На какую удочку? — недоумевающе спросил Ша-сэн. — А вот на какую,— отвечал Сунь У-кун. — «Разделить цветок сливы по лепесткам», — так называется хитрая ловушка, в которую мы попали. Нас разделили, отвлекли от наставника, а его сцапал оборотень. О небо! Небо! Небо! — зарыдал он. — Как же нам быть? — По щекам его текли слезы. — Не хнычь, — стал успокаивать его Чжу Ба-цзе, — не то превратишься в нюню. Давайте лучше искать наставника! Он где-нибудь недалеко, на этой горе. Все трое ничего другого не смогли придумать и углубились в горные дебри в поисках наставника. Они прошли ли двадцать и вдруг увидели под отвесной скалой пещеру, похожую на дворец. Толпой угрюмою Стеснились пики, И солнца заслоняют Яркий луч. Вокруг пещеры Ряд отвесных круч. Над входом высится Утес седой и дикий. Цветов и трав Целебный аромат Навстречу путникам С нагорья веет. Синеет слива, Персик зеленеет, Алеет абрикос, Пленяя взгляд. Перед скалой Деревья вековые. Их грубая кора Хранит вовек В глубоких складках Капли дождевые. Ствол не обхватят Сорок человек! И сосны старые, Качая хвоей серой, Стоят настороже Пред сумрачной пещерой. До самых туч Стволы их доросли... Из отдаленных стран К пещере прилетают, Кружатся перед входом Журавли И в легком ветре Пляски затевают, На ветки парами Садятся птицы, Щебечут звонко, возвещая день, И в горы улетают. — Им не лень Весь день кружиться, Петь и суетиться. Спадая вниз, Цветущие лианы, Как сетью оплели Деревья-великаны. Ряды серебряных Склоненных ив растут, И сквозь тумана Облака густые На них блестят Сережки золотые... Здесь — озеро Глубокое. А тут — Перед пещерою Прозрачный пруд, И в тех озерах Древние драконы На дне покоятся В волне студеной, И под водой Сверкает их оскал. Зияет вход в пещеру Между скал. Там дьявол-оборотень, Стерегущий Святых паломников, Себе приют сыскал... Сказать по правде, И деревьев кущи, Пруды и гребни гор Отраднее на взгляд, Чем райские сады На островах лазурных... Но здесь источник гроз И вихрей бурных, Туманов родина, Таящих серный яд. Увидев пещеру, Сунь У-кун в несколько прыжков очутился у самого входа и стал осматривать ее. Массивные ворота, высеченные из камня, оказались плотно закрытыми, над ними была укреплена каменная плита, на которой красовалось восемь больших иероглифов: «Цепная пещера, извивающаяся под вершинами горы Хранительницы туманов». — Ну-ка, Чжу Ба-цзе! Принимайся живей за дело! — воскликнул Сунь У-кун. — Здесь обитает оборотень, и наш наставник, безусловно, находится у него! Чжу Ба-цзе сразу же вскипел яростью; высоко поднимая свои грабли, он начал изо всех сил колотить по воротам и вскоре пробил довольно большую дыру. — Эй, оборотень! — крикнул он. — Сейчас же верни нам нашего наставника, не то мы разломаем твои ворота, и вы все жестоко поплатитесь! Сторожившие ворота бесенята со всех ног кинулись с докладом к своему повелителю. — О великий князь! Беда пришла! — Какая беда? — спросил оборотень. — Кто-то разбил входные ворота и требует, чтоб ему выдали его наставника! Оборотень в сильном испуге заорал: — Кто явился на поиски? Бесенок, назначенный начальником головного отряда, стал успокаивать оборотня: — Не бойся! Сейчас я сбегаю, посмотрю, кто там! Бесенок подбежал к воротам, выставил голову в пролом и стал осматриваться. Увидев страшилище с длинным рылом и огромными ушами, он стремглав вернулся к своему повелителю. — Великий князь! — громко воскликнул он. — Опасаться нечего! Это Чжу Ба-цзе, он не обладает никакими особыми чарами и не посмеет вести себя нахально, иначе мы откроем ворота, схватим его и сварим живьем вместе с монахом. Бояться надо того монаха, который похож на бога Грома. Чжу Ба-цзе, находившийся за воротами, слышал каждое слово бесенка. — Брат! — обратился он к Сунь У-куну. — Этот оборотень боится только тебя. Я уверен, что наш наставник там. Живей принимайся за дело! — Эй ты, негодная скотина! — закричал Сунь У-кун, осыпая оборотня ругательствами. — Твой дед, Сунь У-кун, здесь! Отдай мне моего наставника, тогда я пощажу тебя! — Великий князь! — вскричал бесенок. — Плохо дело! Сам Сунь У-кун явился на поиски! — Это все ты виноват! — накинулся на него оборотень. — Придумал какой-то план «Разделить цветок сливы по лепесткам» и вот накликал беду! Чем теперь все это кончится? — Не беспокойся, великий князь, и не ругай меня,— сказал бесенок. — Я помню, что Сунь У-кун славился как самый великодушный главарь обезьян. Хоть он и владеет великим чародейством, но любит, когда его превозносят. Мы сейчас проведем его: вынесем ему поддельную голову Танского монаха, умаслим его похвалами и скажем, что его наставника мы уже съели. Если нам удастся обмануть его и он уйдет восвояси, Танский монах окажется полностью в нашем распоряжении, и мы полакомимся им. Если же обман не удастся, придется придумать что-нибудь другое. — А где ты достанешь поддельную голову? — недоверчиво спросил оборотень. — Вот погоди, сейчас увидишь,— ответил бесенок. Он достал секиру из чистой стали, отрубил ею корень у ивы, обтесал его в виде человеческой головы, обрызгал человеческой кровью и размазал кровь по всей голове. Затем он велел другому бесенку вынести голову на лакированном блюде к воротам. — О отец, Великий Мудрец! — крикнул бесенок, подойдя к воротам — Смири свой гнев и дозволь доложить тебе! А надо вам сказать, что Сунь-У кун действительно очень любил, когда его возвеличивали и превозносили. Услышав, что его величают: «Отец, Великий Мудрец», — он сразу же осадил назад Чжу Ба-цзе. — Не трогай его! Послушаем, что он скажет! Бесенок, неся блюдо, подошел вплотную к воротам и стал говорить: — Наш великий повелитель захватил твоего наставника, а мы, по своему невежеству не зная, что хорошо, что плохо, принялись за него: то один подойдет куснет, то другой погрызет, так вот по кусочкам и съели твоего наставника, осталась только его голова, вот она на блюде. — Ну что ж! — вздохнул Сунь У-кун. — Раз съели, ничего не поделаешь! А голову все же давай сюда! Я посмотрю, настоящая она или нет? Бесенок выкинул голову через дыру, пробитую в воротах. Чжу Ба-цзе, увидев голову, принялся плакать и причитать: — О несчастный! — голосил он — Каким ты был, когда попал в эту пещеру, и что с тобой сделали! Сунь У-кун прервал его: — Ты лучше посмотри, какая эта голова, настоящая или поддельная, а потом и голоси! — И не стыдно тебе! — укоризненно произнес Чжу Ба-цзе. — Разве бывают человеческие головы поддельными? — А я тебе говорю, что голова поддельная, — разозлился Сунь У-кун. — Как ты узнал, что она поддельная? — удивился Чжу Ба-цзе. — Настоящая человеческая голова так громко не стукнула бы при падении, а эта ударилась об землю, словно колотушка. Дай я еще раз брошу ее, а ты послушай, если не веришь мне. С этими словами Сунь У-кун подхватил голову и бросил ее о камень; раздался громкий стук. Даже Ша-сэн и тот услышал. — Брат, — сказал он, — здорово стукнуло. — Раз стукнуло, значит поддельная, — сказал Сунь У-кун. — Сейчас я сделаю так, чтобы она предстала перед нами в своем настоящем виде. Стремительно выхватив свой посох с золотыми обручами, Сунь У-кун стукнул им по поддельной голове и одним ударом расколол ее на части. Оказалось, что это чурка из корня ивы. Чжу Ба-цзе не удержался от брани. — Вот я вам покажу, черти мохнатые! — заорал он. — Запря тали моего наставника у себя в пещере и вздумали меня, вашего прадеда, обмануть, показав деревянную болванку! Не может быть, чтоб мой наставник превратился в духа-оборотня ивового дерева! Бесенок не на шутку перепугался и, весь дрожа от страха, бросился назад. — Беда, беда, беда! — забормотал он. — Беда, беда, беда! — Что это ты заладил одно и то же? — прикрикнул на него оборотень. — Говори, что случилось? — Мне уже удалось было провести Чжу Ба-цзе и Ша-сэна, но Сунь У-кун, этот старьевщик, который распознает всякий хлам с первого взгляда, сразу узнал, что голова поддельная. Не показать ли ему настоящую человеческую голову, может, он тогда уберется отсюда? — Где же я возьму настоящую человеческую голову? — спросил оборотень и тут же спохватился: — Да у нас на живодерне можно выбрать любую из тех, что еще не съедены! Бесы и бесенята кинулись в живодерню, выбрали там свежую голову, обглодали ее дочиста, гладкую и скользкую положили на блюдо и вынесли к воротам. — Отец наш, Великий Мудрец! — возвестил один из бесенят. — Та голова действительно была поддельная, зато эта настоящая и принадлежит она почтенному монаху из Танского государства. Ее оставил себе наш великий князь, чтобы водрузить на кровле, ну, а теперь велел преподнести тебе. Голова со стуком вылетела через пролом в воротах и покатилась по земле, разбрызгивая капли крови. Сунь У-кун сразу же понял, что это настоящая человеческая голова, и громко заплакал, не зная, как быть. Чжу Ба-цзе и Ша-сэн тоже завопили во весь голос. — Брат! — обратился Чжу Ба-цзе к Сунь У-куну, глотая слезы. — Перестань плакать! Погода сейчас жаркая, и я боюсь, как бы голова наставника не протухла. Сейчас я ее похороню, а потом мы поплачем. — Верно, — согласился Сунь У-кун. Чжу Ба-цзе, не брезгуя кровью и налипшей грязью, обхватил голову обеими руками, прижал к груди и побежал к горному обрыву. Он нашел местечко, обращенное к солнцу, обдуваемое сверим ветром, выкопал яму своими граблями, положил в нее голову, засыпал землей, соорудил могильный холм и после этого позвал Ша-сэна. — Вы пока поплачьте здесь со старшим братом, — сказал он, — а я схожу, поищу чего-нибудь, чтобы принести в жертву нашему наставнику. Чжу Ба-цзе направился к берегам горного потока, наломал ивовых веток, собрал крупную гальку величиной с гусиное яйцо и вернулся к могиле. Прутья ивы он воткнул по обеим сторонам могилы, а гальку сложил перед нею. — Что это значит? — спросил Сунь У-кун. — Пусть эти ивовые прутья послужат соснами и кипарисами, — ответил Чжу Ба-цзе, — под сенью которых будет покоиться прах нашего наставника. А галька пусть явится нашим подношением его душе. — Да ты что? Дуралей этакий! — прикрикнул на него Сунь У-кун. — Человек погиб, а ты приносишь ему в жертву камни? — Ну, а как же? — оторопел Чжу Ба-цзе, и привел слова из буддийского псалма: Выкажи покойному чувства живых людей, Покажи ему сердце свое почтительное к родным и старшим. — Перестань говорить глупости! — строго приказал Сунь У-кун. — Пусть Ша-сэн останется пока здесь, побудет у могилы и покараулит вещи и коня. А мы с тобой отправимся в пещеру, разобьем ее, схватим самого оборотня и разорвем его на мелкие клочки,— отомстим за наставника, а тогда уж вернемся. — Ты правильно решил, дорогой брат, — проговорил Ша-сэн, роняя слезы. — Вы оба ступайте и не отвлекайтесь от намеченной цели, а я здесь покараулю. Ну и молодец этот Чжу Ба-цзе! Он снял с себя монашеское облачение, потуже подвязался, взял грабли и отправился вслед за Сунь У-куном. Оба бросились на ворота, дружными усилиями сломали их и ворвались в пещеру с воинственным кличем, от которого содрогнулись небеса. — Верни нам нашего наставника! — исступленно кричали оба в один голос. Все бесы и бесенята, находившиеся в пещере, пришли в неописуемый ужас и стали роптать на бесенка, получившего звание начальника головного отряда, считая его виновником всех бед. Старый оборотень подозвал его к себе и спросил: — Как же поступить с этими монахами, ворвавшимися к нам в пещеру? — У древних есть замечательное изречение, — ответил начальник головного отряда: — «Если сунуть руку в корзину с рыбой, рука будет пахнуть». Если мы ввязались в это дело, надо действовать до конца. Нужно сейчас же снарядить все наше войско, повести его на этих монахов и уничтожить их! Старый оборотень недоверчиво выслушал бесенка, но сам ничего другого придумать не смог и поэтому обратился к своим подчиненным с такими словами: — Слуги мои! Будьте единодушны! Возьмите самое лучшее оружие и следуйте за мной в поход! Тут бесы и бесенята разом издали боевой клич и помчались к воротам. Сунь У-кун и Чжу Ба-цзе отошли немного назад, на ровную лужайку, и там остановили толпу бесов. — Ну, кто из вас главарь? — закричали они, обращаясь к толпе. — Кто главный оборотень, захвативший нашего наставника? Бесы выстроились в боевом порядке, замелькали парчовые стяги, расшитые цветами, и из рядов, держа в руках валек, вышел старый оборотень. — Вы что, негодные монахи, не узнаете меня? — прогремел он. — Я — великий князь Южной горы и разгуливаю по этим местам вот уже несколько сот лет. Я захватил вашего наставника — Танского монаха, и съел его. Что вы посмеете сделать со мной? — Ишь ты храбрец, мохнатая тварь! — выругался Сунь У-кун. — Сколько же тебе лет, что ты позволил себе дерзость называться правителем Южных гор? Тем более что в небесных чертогах, по правую сторону от трона владыки, пока все еще восседает почтенный государь Ли, положивший начало Небу и Земле, а под крылом огромной птицы Пэн сидит на престоле Будда Татагата, достопочтенный Будда, создатель всего мира. Мудрец Конфуций, почитаемый как основоположник учения жу, и то скромно называл себя учителем. А ты, скотина этакая, смеешь величать себя великим правителем Южных гор, да еще хвалишься, что разгуливаешь по этим местам несколько сот лет! Стой, ни с места! Испробуй, каков на вкус посох твоего почтенного дедушки! Однако оборотень отскочил в сторону и вальком отбил удар железного посоха. Округлив от злости глаза, он заорал в ответ: — Ах ты, обезьянья морда! Смеешь еще срамить меня! Какими же ты владеешь чарами, что дерзнул явиться сюда буянить у моих ворот? — Я проучу тебя, скотина ты безвестная! — холодно засмеялся Сунь У-кун. — Ты, видно, не знаешь меня, старого Сунь У-куна. Постой! Наберись храбрости да послушай, что я расскажу тебе: На острове чудес В веках минувших жили Все прадеды мои. И Небо и Земля Десятки тысяч лет Зародыш мой хранили. И на горе Хуагошань Родился я. Великая гора Плодов, Гора цветов! Там каменистое яйцо С корой железной Родители покинули Над бездной, На грозной высоте Среди святых садов. Распалась скорлупа, Но из ее обломков Младенец-богатырь Родился я на свет. Немудрено, что я Был лучшим из потомков, Я созревал в яйце Десятки тысяч лет! Со дня рожденья рос Не так я, как другие. От Солнца и Луны Я плоть свою обрел. Как рыба, плавал я. Летал я, как орел. Постигнул высоту И глубину души я. Сам совершенствовал — А это не пустяк! — Я самого себя. Познал природу Неба И суть бессмертия. И где я только не был! Был в небе воином И нес небесный стяг. Я назван был тогда Правителем великим, Царем всех обезьян, Вождем волшебных сил. Но в высших небесах Мятеж я учинил: В стране блаженных звезд Я начал — в буйстве диком — Дворцы алмазные Безжалостно крушить... Стотысячной орде Небесных духов было Невмочь меня поймать, Связать и укротить, Пока в моей груди Безумье не остыло. Да, подвела меня Неистовая прыть! Обуздан был я Буддой несравненным! Ведь я тогда мечтал Созвездья покорить, Чтоб слава обо мне Прошла по всем вселенным! Я — получеловек, Я — маг и полузверь. Я тайны чар постиг, Земли и Неба тайны. Ученье Будды мне Открылось не случайно. К монаху Танскому Приставлен я теперь. На Запад мы идем. Преодолел счастливо Я кряжи горные. И мне всегда везло: Когда мешали нам Могучих рек разливы, Я брод отыскивал всегда Чертям назло. Я тигров истреблял Среди лесов дремучих! Я колдовских лисиц В пещерах убивал! Я бесов побеждал И под землей и в тучах! Я барсов усмирял Средь неприступных скал! С наставником моим, С далекого востока, Мы шли за книгами, Про Высший путь прочесть. И кто б нам ни мешал — Бес или зверь — жестоко С ним расправлялся я, Мою узнал он месть. Учитель добрый мой Теперь в стране загробной. Бес растерзал его, И я его не спас... Ты, дьявол яростный! Ты, оборотень злобный! За все твои грехи Расплатишься сейчас Эти слова вызвали в оборотне и страх и ярость. Стиснув зубы, он подскочил к Сунь У-куну и, замахнувшись железным вальком, собрался ударить его. Но Сунь У-кун легко отпарировал удар посохом, собираясь продолжить свой рассказ. Чжу Ба-цзе не стерпел, схватил грабли и принялся бить бесенка — начальника головного отряда. А тот повел за собой всю ораву бесенят. И вот на горной лужайке разыгрался настоящий бой. Мудрый Танский монах Из великой восточной страны, Путь держал он на Запад далекий, В обитель блаженства. За старинными книгами шел он, Ища совершенства: Тем, кто Истину ищет, Правдивые книги нужны! Но в горах Омерзительный дьявол его подстерег И туман напустил, Напоенный отравою черной. Мудреца изловить удалось ему В злобе упорной. Он святого паломника В адские сети завлек. Демон-барс, он собрал Мелких бесов отборную рать, И в пещере залег он Со всем своим дьявольским станом. Верных слуг Мудреца Он отвлек хитроумным обманом. И готов был Святого монаха сварить и сожрать. Но сцепился тогда Сунь У-кун С сатанинской гурьбой. Рядом с ним Чжу Ба-цзе, Свиноглавый герой, всем известный. И на узкой нагорной лужайке, В расселине тесной, Не на жизнь, а па смерть Разгорелся отчаянный бой. Старый дьявол, Огонь изрыгая, сражается сам, С ним — подручные бесы И маленькие дьяволята. Все кругом наважденьем объято И тьмою проклятой... Свет померк, Непроглядная пыль поднялась к небесам. Бесенята скулят, Выдыхая отравленный чад. Дьяволята визжат, От испуга усилья утроив. Сколько пик и мечей! Но не дрогнут сердца двух героев, Храбрецы, отражая удары, На бесов кричат. Мудрецу Сунь У-куну Ни небо не страшно, ни ад, И по дьявольской своре Молотит он посохом верным, А герой Чжу Ба-цзе, Полузверь и силач непомерный, Он могучими граблями Губит толпу бесенят! Как сражается черт — Повелитель полуденных гор! Как сражается демон — Начальник над адскою бездной! Как сражаются оба героя С отвагой железной! За наставника мстят, За погибель его и позор! Долго тянется бой смертоносный В слепой темноте, И бойцы напрягают всю мощь — С переменным успехом. Как грохочут удары! Гора откликается эхом, Но осилить друг друга не могут Ни эти, ни те!.. Великий Мудрец Сунь У-кун, видя, что бесы и бесенята отличаются храбростью и так и кипят от ярости, не отступая перед ударами, решил прибегнуть к волшебству. Он выдернул у себя клок шерсти, пожевал его, выплюнул и произнес: «Изменись!». Сразу же появилось множество двойников Сунь У-куна, вооруженных посохами с золотыми обручами. Все они бросились вперед, загоняя врагов в пещеру. Толпа бесенят, сто, а может быть и двести штук, не успевала отбиваться от нападений: то спереди, то сзади, то слева, то справа. Один за другим бесы и бесенята покидали поле боя, спасая свою жизнь, и скрывались в пещере. Сунь У-кун и Чжу Ба-цзе вышли из круга и продолжали бой с оборотнем. Те несчастные бесенята, которые оказались безрассудными и не поняли, с кем ведут бой, лежали на земле, и кровь сочилась у них из девяти зияющих ран, нанесенных граблями, а у других мясо и кости смешались с грязью от сокрушительных ударов посоха. Повелитель Южной горы при виде этого зрелища до того испугался, что бросился наутек, снова напустив сильный ветер и густой туман. Бесенок, получивший звание начальника головного отряда, не владел искусством превращений. Сунь У-кун одним ударом посоха сбил его с ног, и он принял свой первоначальный вид. Это оказался серый волк — оборотень с крепкой спиной. Чжу Ба-цзе подошел к нему, схватил за лапы и перевернул брюхом вверх. — Негодяй этакий! — сказал он. — Сколько поросят и ягнят сожрал он за свою жизнь у добрых людей. Тем временем Сунь У-кун встряхнулся всем телом и вернул на место выдернутый клок шерсти. — Ну, Дурень! Мешкать нечего! — воскликнул он, обращаясь к Чжу Ба-цзе. — Айда живей за оборотнем! Покараем его за смерть нашего учителя! Чжу Ба-цзе оглянулся: перед ним стоял один Сунь У-кун. — Брат! А твои двойнички уже погнались за оборотнем? — спросил он. — Нет, я вернул их на место, — отвечал Сунь У-кун. — Прекрасно! — изумился Чжу Ба-цзе. — Прекрасно! — повторил он. Оба, радуясь победе, повернули обратно. Расскажем теперь про оборотня, который вернулся в пещеру, спасая свою жизнь. Он велел всем бесам и бесенятам натаскать камней и земли и засыпать входные ворота. Оставшиеся в живых бесы и бесенята, трепеща от страха, наглухо завалили ворота и никто из них больше не осмеливался высовываться наружу. Сунь У-кун и Чжу Ба-цзе примчались к воротам, но сколько ни кричали и ни ругались — никто не откликался. Как ни старался Чжу Ба-цзе проломать ворота граблями, ничего не получалось. — Не трать зря силы, Ба-цзе! — остановил его Сунь У-кун, догадавшись в чем дело. — Они успели завалить ворота. — Завалили? Как же мы теперь отомстим за наставника? — растерялся Чжу Ба-цзе. — Пойдем пока обратно к могиле, — предложил Сунь У-кун, не отвечая ему. — Посмотрим, что там делает Ша-сэн. Когда они вернулись на прежнее место, то увидели, что Ша-сэн все еще плачет. Чжу Ба-цзе еще сильнее опечалился, отбросил грабли, припал к могиле и, хлопая по земле руками, стал причитать: — О мой горемычный наставник! Мой дорогой учитель из далеких стран! Где доведется мне снова встретиться с тобой?! — Не надо так сокрушаться! — стал успокаивать его Сунь У-кун. — В этой пещере наверняка есть черный ход, через который можно войти и выйти. Вы побудьте пока здесь, а я еще раз схожу, поищу. — Будь осторожнее, дорогой брат! — проговорил Чжу Ба-цзе со слезами на глазах. — Смотри, чтобы и тебя не сцапали, а то нам трудно будет голосить, неудобно: раз проголосишь за наставника, другой — за тебя, того и гляди, собьешься! — Со мной ничего не случится! — уверенно произнес Сунь У-кун. — Я знаю, что делать. Ну и Великий Мудрец! Он спрятал посох, потуже подпоясался и быстрыми шагами пошел вокруг горы по ее склонам. Вдруг до него донеслось журчание воды. Осмотревшись, он увидел горный ручей, а по другую сторону ручья — ворота. Слева от них виднелся скрытый водосток, из которого текла вода. — Ну, теперь все ясно! — воскликнул обрадованный Сунь У-кун. — Вот он — черный ход. Если я покажусь там в своем настоящем виде, бесенята, пожалуй, узнают меня. Дай-ка я преображусь в водяную змею и проползу туда... Нет! Постой! Мне нельзя превращаться в змею, не то дух покойного наставника узнает про это и будет пенять на меня: чего доброго, скажет, что я вздумал обвиться вокруг наставника, чтобы соблазнять его, превращусь-ка я лучше в краба... Нет! Тоже не годится! Пожалуй, наставник заругает меня, скажет: что это у тебя, ушедшего из мира сует, вдруг столько ног выросло! Наконец он решил превратиться в водяную крысу и, пискнув, юркнул в водосток, а затем выбрался через него во двор. Высунув голову из воды, он стал смотреть, что делается на дворе, и увидел нескольких бесенят на солнечной стороне, которые развешивали куски человеческого мяса, чтобы провялить их на солнце. — О небо! — ужаснулся Сунь У-кун. — Не иначе как это мясо моего учителя. Они не смогли съесть его сразу и теперь вялят на солнце, впрок. Я могу принять свой настоящий вид, броситься на них и одним ударом палицы уложу на месте, но тогда скажут, что я храбрый, но не умный... Нет, лучше подождать. Надо снова изменить облик и пролезть к оборотню, поглядеть, что там происходит. Выскочив из воды, Сунь У-кун встряхнулся и превратился в термита. Вот уж поистине: Силенки слабы, ростом мал, А все ж зовется «битюгом». Все трудится и копит впрок, Скрываясь в ямке там и тут. Сперва он ползает один И роет норку, а потом Летает без конца кругом, Как только крылья отрастут. У переправ и вдоль мостов Ползет термитов длинный ряд. Как только дождь пройдет, они Умеют норку закрывать И, заползая под кровать, Готовы игры затевать. Они проворны и войти Сквозь щель под дверью норовят. Летают, бегают везде. Ты повстречаешь их всегда. В любую трещину, дыру Они проворно заползут. Сойдется много тысяч их, Тогда тебе грозит беда: Большое здание они В труху и мусор изгрызут! Расправив крылышки, Сунь У-кун незаметно и беззвучно пролетел прямо в средний зал, где увидел старого оборотня, который восседал на троне, угрюмый и сердитый. Какой-то бесенок, вприпрыжку бежал в помещение через заднюю дверь. — О великий князь! — вскричал он, обращаясь к оборотню. — Огромная радость! Необъятная радость! — Какая радость? — удивился оборотень. — Я только что выходил через задние ворота на берег ручья, чтобы разведать, что творится на том берегу, и вдруг слышу громкий плач людей. Я сразу же взобрался на вершину кручи и стал вглядываться. Оказалось, что это Чжу Ба-цзе, Сунь У-кун и Ша-сэн втроем плачут у могильной насыпи и отбивают поклоны. Видимо, ту человеческую голову они приняли за голову Танского монаха, похоронили ее и оплакивают своего наставника. Сунь У-кун слышал каждое слово, и радость вспыхнула у него в груди. «Значит, наставник жив, — подумал он, — спрятан где-нибудь внутри. Надо найти его и узнать, что с ним». Сунь У-кун стал летать по среднему залу, оглядываясь по сторонам, и обнаружил маленькую дверку, которая была плотно закрыта. Сунь У-кун все же пролез через щелочку и увидел большой сад. Оттуда доносились приглушенные стоны. Сунь У-кун полетел дальше и в глубине сада увидел кучу больших деревьев. К двум из них были привязаны люди. В одном из них Сунь У-кун узнал Танского монаха. При виде наставника Сунь У-куна охватило такое нетерпение, что он не выдержал, принял свой настоящий облик и побежал к Танскому монаху, восклицая: — Наставник! Танский монах сразу узнал Сунь У-куна, и глаза его наполнились слезами. — У-кун! — проговорил он. — Это ты? Спаси меня скорей! У-кун! У-кун! — Наставник! Не зови ты меня по имени! — перебил его Сунь У-кун. — Нас могут услышать и разнесут весть о том, что я здесь. Поскольку тебе суждено остаться в живых, я, конечно, спасу тебя. А оборотень сказал, что уже съел тебя. И даже показал мне голову, только она была поддельная. Мы с ним уже успели схватиться разок. Ты не беспокойся, наставник! Потерпи еще немного. Как только я расправлюсь с этим оборотнем, я приду выручить тебя. Великий Мудрец прочел заклинание, встряхнулся и снова превратился в термита. Он пролетел в средний зал и укрепился на потолке. В зале громко галдели бесы и бесенята, уцелевшие от побоища. Вдруг из толпы выскочил какой-то бесенок. Он приблизился к трону и бойко заговорил: — О великий князь! Они убедились в том, что ворота завалены и им не разбить их, пали духом, пыл у них поостыл, и они смирились с тем, что потеряли своего наставника. Голову, которую мы им подсунули, они похоронили и сегодня целый день будут оплакивать своего наставника. Завтра, видимо, тоже проплачут целый день, а на третий день вернутся обратно. Мы узнаем, когда они уйдут, притащим сюда Танского монаха и разделим его на куски, зажарим и съедим каждый по дымящемуся кусочку, чтобы обрести долголетие. Тут другой бесенок стал хлопать руками: — Не говори, не говори! — закричал он.— Надо его сварить на пару, так гораздо вкуснее. Третий бесенок перебил его. — Лучше сварить в воде, меньше дров пойдет. Кто-то закричал: — Такую редкую добычу надо посолить и замариновать, чтобы подольше можно было лакомиться. Сунь У-куна, который, сидя под потолком, слышал все это, охватила жгучая ненависть. «Что дурного сделал вам мой наставник, за что вы собираетесь его съесть и придумываете, как бы лучше это сделать?» — подумал Сунь У-кун. Затем он выдрал у себя клочок шерсти, пожевал его, легонечко выплюнул, прочел заклинание и велел всем ворсинкам превратиться в усыпляющих мошек. После этого он кинул их в толпу бесов и бесенят. Мошки стали забираться им в ноздри, и бесы скоро впали в дремоту, а через некоторое время повалились на пол и заснули крепким сном. Один только старый оборотень не уснул. Он то и дело тер себе лицо, все время чихал и теребил нос. —- Неужто он понял, в чем дело? — удивился Сунь У-кун. — Дай-ка я ему подпущу «еще одну»... Он выдернул у себя еще один волосок, поступил с ним точно так же, как с клоком шерсти, и, превратив его в мошку, кинул ее прямо в лицо оборотню. Мошка забралась в нос и там начала путешествовать: она лезла в левую ноздрю и вылезала из правой, а затем — наоборот. Оборотень поднялся, стал потягиваться, раза два зевнул, лег на пол и захрапел. Торжествуя, Сунь У-кун спрыгнул с потолка и принял свой настоящий вид. Он достал посох из-за уха, помахал им, и он стал толщиной с утиное яйцо. С одного удара Сунь У-кун вышиб боковую дверцу и побежал в сад. — Наставник! — громко воскликнул он. — Ученик мой, — простонал Танский монах, — сними с меня скорей эти ужасные веревки, они замучили меня! — Не спеши, наставник! Обожди еще немного. Вот я убью оборотня, тогда и освобожу тебя! С этими словами Сунь У-кун помчался обратно в средний зал. Он уже замахнулся посохом, чтобы убить оборотня, но вдруг остановился. — Нет, так нехорошо! — сказал он самому себе. — Лучше убить его потом, когда освобожу наставника! Он направился в сад, но тут его снова охватило сомнение: «Нет, лучше сперва убью, а уж потом освобожу!» — подумал он. Так раза два или три он передумывал и, наконец, подпрыгивая и приплясывая, направился в сад. Наставник увидел его и обрадованно спросил: — Ты что? Наверное, радуешься тому, что твой наставник еще жив? Не находишь себе места от радости и пустился в пляс? Сунь У-кун подбежал к наставнику и снял с него веревки. Поддерживая его под руки, он повел его из сада. И вдруг он услышал, как другой человек, тоже привязанный к дереву, закричал: — Почтенный отец! Прояви великую милость и спаси меня! Танский монах остановился. — У-кун! — сказал он.— Развяжи его! — Кто он такой? — спросил Сунь У-кун. — Его схватили на день раньше меня,— ответил Танский монах. — Он — здешний дровосек. Говорит, что у него есть мать, совсем старенькая, он заботится о ней, проявляет к ней чувства сыновней преданности и почтительности. Спаси заодно и его. Сунь У-кун согласился, снял с дровосека веревки, провел обоих через черный ход, помог взобраться на кручу и перейти вброд горный ручей. Танский монах принялся благодарить Сунь У-куна. — О мудрый ученик мой! — молвил он. — Благодарю тебя за то, что ты спас нас обоих! А где находятся сейчас У-нэн и У-цзин? — спросил он. — Они оплакивают тебя, — ответил Сунь У-кун. — Ты можешь окликнуть их, — предложил он. Танский монах собрался с силами и крикнул изо всей мочи: — Ба-цзе! Ба-цзе! Дурень до того наплакался, что у него голова кругом пошла. Утерев нос и глаза, он вдруг встрепенулся. — Ша-сэн! — воскликнул он. — Душа наставника явилась к нам! Слышишь, зовет нас! Послушай-ка? Сунь У-кун подошел и прикрикнул на него: — Какая там еще душа? Не видишь разве, что сам наставник пришел! Ша-сэн поднял голову, увидел Танского монаха и поспешно опустился перед ним на колени. — О наставник! Сколько принял ты мучений! — воскликнул он. — Как это брату Сунь У-куну удалось выручить тебя? Тут Сунь У-кун обо всем рассказал ему. Этот рассказ привел Чжу Ба-цзе в бешенство, и он заскрежетал зубами. Дав волю своим чувствам, он схватил грабли и принялся разламывать могильный холм. Затем он вырыл голову из ямы и одним ударом размозжил ее. — Зачем ты так поступил? — укоризненно сказал Танский монах. — Ну как же, наставник! Неизвестно, чья это голова, а мы ее оплакивали! — Может быть, благодаря этой голове я и получил спасение! — сказал Танский монах.— Когда вы, братья, явились к воротам и стали кричать и требовать, чтобы меня выпустили, они показали вам эту голову, чтобы обмануть вас, и благодаря этому я был спасен. Вы лучше похороните ее, как подобает благочестивым монахам. Дурень повиновался, собрал в горсть размозженную голову, похоронил ее и снова насыпал могильный холм. — Наставник! — сказал Сунь У-кун. — Прошу тебя, посиди здесь немного, а я схожу и уничтожу логово оборотня. Он спрыгнул с кручи, перешел через ручей, вошел в пещеру, взял веревки, которыми были связаны Танский монах и дровосек, и вошел в средний зал, где все еще крепко спал оборотень. Сунь У-кун связал его по рукам и ногам, поддел на посох с золотыми обручами, который поднял на плечо, и понес через задние ворота. Чжу Ба-цзе издали увидел и закричал: — Брат, что же это ты несешь на одном конце такую ношу? Не лучше ли было для равновесия найти еще кого-нибудь? Сунь У-кун опустил посох на землю. Чжу Ба-цзе замахнулся было граблями, чтобы ударить, но Сунь У-кун остановил его. — Погоди! — сказал он. — В пещере осталось еще много бесенят. — Брат! Возьми меня с собой, будем вместе бить их, — попросил Чжу Ба-цзе. — На это понадобится много времени, — возразил Сунь У-кун. — Лучше поискать сухого хвороста и выжечь с корнем все это логово! Услышав эти слова, дровосек сразу же повел Чжу Ба-цзе в ложбину на восточном склоне горы, где они набрали много сухих бамбуковых веток, сосновых сучьев, дуплистых ивовых стволов, обрубленных стеблей лиан, засохших кустов артемизий, пересохших камышей, тростников и смоковниц. Все это они перенесли к задним воротам пещеры. Сунь У-кун высек огонь, а Чжу Ба-цзе, хлопая своими огромными ушами, раздул его. Затем Сунь У-кун подскочил, встряхнулся всем телом и вобрал в себя ворсинки, превращенные им в усыпляющих мошек. Бесы и бесенята сразу же проснулись, но было уже поздно: дым и огонь окутали их. Несчастные! Даже и не думайте, что кому-либо удалось спастись. Только когда весь пещерный дворец сгорел дотла, Сунь У-кун, Чжу Ба-цзе и дровосек вернулись к Танскому монаху. Тем временем оборотень очнулся, и Танский монах, услышав, как он рычит, закричал: — Братцы! Оборотень проснулся! Чжу Ба-цзе подбежал с граблями и одним ударом убил оборотня, отчего тот сразу же принял свой первоначальный облик. Оказалось, что это был пятнистый барс. — Ишь ты, какой пятнистый! — сказал Сунь У-кун. — Это из породы пожирателей тигров. Научился еще в человека преображаться! Ну, теперь тебе конец пришел, — никогда больше не будешь наносить вреда людям! Танский монах, не переставая благодарить Сунь У-куна, стал влезать на оседланного коня. — Отец! — остановил его дровосек.— К юго-западу отсюда, совсем недалеко, находится моя убогая лачуга. Прошу побывать у меня, повидаться с моей матушкой, пусть и она поклонится и поблагодарит за великую милость, которую вы все оказали мне. После я выведу вас на дорогу! Танский монах обрадовался, он не сел на коня, а пошел пешком вместе с дровосеком и своими учениками. Они шли по извилистой тропинке, и вскоре их взорам представилась скромная хижина дровосека в горах: Каменистая тропка Травою и мхом поросла, И опутали узкую дверцу Густые лианы. Отовсюду стеснили лачужку Стволы-великаны, Исполины-утесы столпились, И мгла облегла. Пестрых пташек Разносится по лесу щебет и свист. Там приметишь ты сосен огромных Угрюмую хвою, Там ты заросли встретишь бамбука С веселой листвою. Сколько разных цветов! И ручей меж цветов серебрист... И в ущелье седом, Где туманы клубятся от века, За стеною бамбука Лачужка стоит дровосека. Путники издалека увидели старушку, которая стояла у входа, прислонившись к дверце. Слезы струились из ее глаз. Она горько плакала о своем сыне, взывая к духам неба и земли. Увидев родную матушку, дровосек оставил Танского монаха и побежал вперед. Приблизившись к лачуге, он бросился на колени: — Матушка! — воскликнул он дрогнувшим голосом. — Твой сын вернулся!.. Старушка обняла сына. — Сынок мой! — заговорила она. — Уж чего только я не передумала за эти дни, что тебя не было дома! Я уж говорила, что сам властитель горы схватил тебя и лишил жизни. Вся душа моя изныла и сердце изболелось... Раз с тобой ничего не случилось, почему же ты так замешкался и только нынче вернулся домой? Где твои веревки, коромысло, топор? Дровосек, поклонившись матери до земли, отвечал: — Матушка! Меня в самом деле схватил властитель горы и привязал к дереву. Я уж не думал, что останусь в живых. За счастливое избавление от гибели я обязан почтенным отцам-монахам! Вот этот почтенный отец, — сам архат из восточных земель; он послан Танским императором на Запад, к Будде за священными книгами. Его тоже схватил властитель горы и привязал к дереву. А эти почтенные монахи — ученики архата, обладающие великими волшебными чарами. Они с одного удара убили властителя горы, который оказался оборотнем пятнистого барса. Всех его бесов и бесенят сожгли без остатка. Они же спасли почтенного своего наставника, а заодно и меня, что поистине является милостью, равной Небу по высоте и Земле — по глубине! Если бы не они, я бы погиб. Теперь, наконец, здесь, на горе, воцарится спокойствие, и я смогу ходить без опаски даже глухой ночью. Старушка, выслушав сына, стала поочередно кланяться Танскому монаху и его ученикам, пригласила их в лачугу и усадила. Там мать и сын стали снова отбивать земные поклоны и благодарить за спасение. Затем они наспех приготовили постное угощение, чтобы накормить монахов в знак благодарности. — Брат-дровосек! — сказал Чжу Ба-цзе.— Ты не хлопочи и не старайся накормить нас досыта. Я знаю, что ты живешь бедно и твоего достатка едва хватит на одну мою еду. — Не скрою от тебя, отец наш, — сказал дровосек, — что живу здесь, в горах, действительно очень бедно и не могу угостить тебя изысканными яствами: грибами «сянтань», грибами «могу» да еще сычуаньским перцем с разными дорогими приправами. Могу только предложить дикорастущие овощи, чтобы хоть как-нибудь выразить вам свою признательность... Чжу Ба-цзе рассмеялся. — Не дразни! Давай что есть, да только поскорее. Мы очень проголодались. — Сейчас! Сейчас! — торопливо ответил дровосек. И действительно, прошло немного времени, и столы и табуретки были вытерты и расставлены, а затем подали еду, которая на самом деле состояла только из блюд дикорастущих овощей и растений. Всех яств я перечислить не берусь!.. Как одуванчики нежны на вкус Поджаренные! С уксусом приятны Накрошенные стебли богудин, И портулак, как роза, ароматный, И сладковатый овощ янь чан ин, Всегда растущий у речной воды. Побеги нежного, душистого бамбука Ян цзы бу лая, а на нем ряды Хрустящих сочных почек. Вместо лука Вот ма лань тоу; от него вблизи Дымится мякоть гоу цзяо цзи. Здесь горьких трав и сладких трав избыток; Вкусны кошачьи ушки, и не плох Лесной отлично сваренный горох. Размешанные с мякотью улиток Цзян дао гу и листья ню тан ли Рядами на простой поднос легли — С пастушьей сумкой смешаны, в имбирной Подливе, и дымящейся и жирной. И няо ин хуа поджарены цветы, Приятно их глотать с чилимсом вместе. Пугэня корни оценил бы ты И цзяо эр коренья и цветы, Чисомайнян — в румяном, нежном тесте... А вот «монаха ряса»; но, заметь, Ее ты можешь съесть, но не надеть! Простой травы, ненужной, подзаборной Немного «дикой конопли» возьми: Хотя она не ценится людьми, Но вкусно приготовлена бесспорно. Густых лесов, лугов нагорных дань — Хасунь — трава и бяоэр лин дань, На масле жаренные, пригодятся. Из чернобыльника густой отвар, И ароматная трава цинхар, — Над ней недаром бабочки кружатся! Собрать побольше ян эр ту стеблей И листьев златоцветника легко ведь, — Из них без перца и других затей Отличнейшее блюдо приготовить! Так скромный дровосек, в лесу собрав Различных овощей и диких трав, Добавил постный соус и приправу. Успел запечь, поджарить и сварить, И, чтоб своих спасителей почтить, Устроил пир — и угостил на славу! Наставник с учениками наелись до отвала, собрали поклажу и отправились в путь. Дровосек не посмел их дольше задерживать, он попросил мать выйти и поблагодарить монахов, а сам стал на колени и отбивал перед ними земные поклоны. Затем он взял палку из финикового дерева, покрепче подпоясался и пошел провожать путников. Ша-сэн вел коня, Чжу Ба-цзе нес поклажу, а Сунь У-кун держался близко от наставника, идя то справа, то слева вслед за ним. Танский монах, усевшись на коня, молитвенно сложил руки и обратился к дровосеку с такой просьбой: — Брат-дровосек! прошу тебя провести нас только до большой дороги, а там мы распрощаемся с тобой! И вот, поднимаясь на кручи, спускаясь в низины, огибая горные реки, находя пологие спуски, все двинулись в путь. Танский монах ехал на коне в глубоком раздумье. — Ученики мои! — воскликнул он наконец и заговорил стихами: О, как давно С любимой родиной простился я И далеко на Запад углубился! И сколько рек осталось позади, И сколько гор осталось за спиною, Но от несчастий избавленья нет. Повсюду оборотни ждут меня, И стерегут повсюду злые духи, От демонов спастись мне не легко... А в сердце у меня одно желанье: Сокровище священных книг найти И привезти на родину мою. В душе моей живет одно стремленье: Молюсь я, чтоб скорее умереть И вознестись на небо... О, когда же, Когда наступит тот желанный день, И тяжкий путь успешно завершится? Как долго ждать, пока, окончив подвиг, На родину я снова возвращусь! — Отец, — сказал дровосек, — не печалься! Отсюда, если идти по этой большой дороге на Запад, остается меньше тысячи ли до страны Зарослей небесного бамбука, родины высшего блаженсгва. Услышав эти слова, Танский монах встрепенулся, слез с коня и сказал: — Благодарю тебя, что ты потрудился так далеко проводить нас и вывел на большую дорогу. А теперь, прошу, не провожай нас больше и возвращайся к себе домой! Передай наш глубокий поклон твоей престарелой матушке. Мы ей очень благодарны за радушие и обильное угощение. Нам, бедным монахам, нечем отблагодарить вас. Мы будем только молиться, чтобы вы с матерью жили покойно и дожили бы до глубокой старости... Дровосек почтительно простился с монахами и пошел обратно своей дорогой, а Танский наставник со своими учениками отправился дальше, на Запад. На этот раз Святым монахам повезло: Избавились от бед И, уничтожив зло, Всех демонов они Сумели наказать. Из дьявольских когтей Спасенный дровосек, Хоть он и беден был — Достойный человек! — Их сытно накормил И путь им указал. Если вы хотите знать, сколько времени еще предстояло нашим путникам идти до обители Будды, прочтите следующие главы.