Глава 52 — Эпилог. Инструкция по применению счастья

Прошло много лет. Комната в пентхаусе «Фуфелшмерц Инкорпорэйтед» была залита теплым, мягким светом, который лился из панорамного окна, выходившего на футуристический, но утопающий в зелени Дэнвилл. Воздух был чистым, а тишину нарушал лишь едва слышный гул антигравитационных автомобилей вдали и тихое сопение маленькой девочки. В большом, невероятно удобном кресле, которое, казалось, было создано из облаков и объятий, сидел Хайнц Фуфелшмертц. Время немного коснулось его: в волосах пробилась благородная седина, а на лице залегло несколько морщинок — но не от отчаяния, а от смеха. Ему было уже пятьдесят, но в его глазах все еще горел тот же мальчишеский, изобретательский огонек. На коленях у него, уютно устроившись, сидела его внучка, Кэтти. Девочка лет пяти с темными, как у ее мамы Ванессы, волосами и любопытными, умными глазами ее отца Ферба. Они вместе читали книгу. Это была не просто книга. Это был увесистый том в дорогом кожаном переплете с тиснеными золотыми буквами. На обложке красовалось название: «Инструкция по применению Гения: От садового гнома до спасителя мира (поневоле)». Автор: Доктор Хайнц Фуфелшмертц. Прямо под заголовком была небрежно налеплена яркая, переливающаяся голографическая наклейка: «Мировой бестселлер по версии журнала „Злодейский Вестник“ (ныне „Вестник Эффективного Менеджмента“)». Книга была полна ярких, живых иллюстраций. Вот карикатурный Хайнц строит свой первый, нелепый инатор. Вот он с ужасом смотрит на профсоюзное собрание голубей. Вот он танцует танец победы после успешной сделки с Перри-Утконосом, который нарисован как суровый бизнес-партнер в фетровой шляпе. — Деда, а это кто? — Кэтти ткнула пальчиком в одну из немногих фотографий в книге. Глянцевый снимок был сделан в той самой телестудии много лет назад. На нем молодой Хайнц, с непривычно спокойным лицом, сидел рядом с тремя застывшими, как статуи, фигурами: суровой женщиной, угрюмым мужчиной и молодым человеком с идеальной прической и растерянной улыбкой. Хайнц посмотрел на фотографию без тени эмоций, словно разглядывал исторический документ. — А, это? — произнес он будничным тоном. — Это мои... э-э-э... генетические предшественники. И мой брат Роджер. — Твои родители? — уточнила Кэтти. — Как мама Ванесса и папа Ферб мои? — Ну... технически, да, — кивнул Хайнц. — Только не такие хорошие. — А что было дальше? — не унималась девочка, ее глаза были полны детского любопытства. — С ними? Вы помирились? Вы потом пили вместе кефир? Хайнц усмехнулся и мягко перелистнул страницу, на которой была изображена большая, веселая схема «Академии Фуфелшмертца» со всеми ее безумными классами. — А, с ними? Да ничего, — так же спокойно ответил он. — Больше мы никогда не общаться. Совсем. Конец истории. Кэтти нахмурила свои маленькие бровки. Ее детский мир, построенный на любви и заботе, не мог обработать эту информацию. — Но... но так не бывает! — возразила она. — Родителей надо любить! Как я люблю маму и папу! И тебя! И бабушку, хоть она и говорит, что мои рисунки слишком мрачные! Хайнц посмотрел на свою внучку, и его лицо озарила такая теплая, такая искренняя улыбка, на какую старый Фуфелшмертц никогда не был способен. Он нежно погладил ее по волосам. — Конечно, надо, моя маленькая гениальная кнопочка! — его голос был полон любви. — Конечно, надо! Потому что твои родители, — лучшие в мире! Они тебя слушать, они тебя учить, они тебя обнимать, даже если ты случайно превратить их тостер в машину времени. Таких родителей любить надо обязательно! Он сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Но бывают и другие родители. Плохие. Которые не слушать. Которые думать, что платья — это хорошая одежда для мальчиков, а глиняный шницель — это еда. Которые... просто не умеют любить. И это не твоя вина. И не моя. Это просто... как плохая погода. Она есть, и ты ничего не можешь с ней сделать. Он хитро прищурился. — И пока я не изобрести «Сделай-человека-хорошим-родителем-инатор», — а я пробовал, поверь, он просто взрывается от перегрузки парадоксами, — лучшее, что ты можешь сделать... это просто держать их на расстоянии. Очень-очень большом расстоянии. Закрыть дверь. И строить свой собственный, хороший мир с хорошими людьми. Это не злость. Это не месть. Это... — он на мгновение задумался, вспоминая голос из прошлого, — ...очень эффективная стратегия по управлению личными эмоциональными активами. Кэтти внимательно выслушала его, склонив голову набок. Она, конечно, не поняла про активы, но суть уловила. — Понятно, — серьезно сказала она. — Значит, если родители — кака, то им надо сказать «пока-пока». — Именно! — рассмеялся Хайнц. — Ты гений! Вся в деда! А теперь давай найдем страницу, где я строил гигантского робота-белку! Это гораздо интереснее, чем старые, скучные родственники. Некоторое время они листали страницы книги, пока не наткнулись на одну особо заинтересовавшую девочку. — Вот! — Кэтти с восторгом перевернула страницу, и их глазам открылся целый разворот, посвященный еде. Иллюстрации изображали детей всех возрастов, с аппетитом уплетающих пирожные, конфеты и мороженое, которые светились мягким, неземным светом. — Ты изобрести столько хорошего! Вот! Вечные сладости! Она ткнула пальчиком в заголовок, написанный витиеватым карамельным шрифтом: «Проект „Сладкоежка“: Десерты без угрозы диабета и кариеса». Хайнц посмотрел на картинку с видом человека, вспоминающего давнюю головную боль. — А, это... — он махнул рукой с показной скромностью. — Ну, это была чисто экономическая мера, а не благотворительность! Ты просто не представляешь, Кэтти, в какие суммы обходились бюджету моей Академии услуги стоматолога после каждого кулинарного эксперимента Микеланджело. Его пицца с маршмэллоу и лакрицей была вкусной, да. Но она была способна растворить зубную эмаль на расстоянии! После одного такого пикника мне придти счет, который был больше, чем ВВП моего родного Друссельштайна! Я должен был что-то делать! Я просто устать тратить деньги на пломбы! Поэтому я собрал Мейбл Пайнс и Финеса и сказал: «Придумайте сахар, который не портить зубы, или я заставлю вас питаться только брокколи до конца семестра!». Они справились за два дня. Очень эффективная мотивация, я тебе скажу. Кэтти хихикнула и перелистнула дальше. Следующий разворот был посвящен высоким технологиям. На нем был изображен Питер Паркер, парящий в виртуальном пространстве среди цифровых драконов и сложных математических формул. — А виртуальная реальность с полным погружением?! — не унималась она. — Которую теперь используют во всех школах мира! — Пффф! — фыркнул Хайнц. — Всего лишь способ сохранить бюджет на ремонт! Ты думаешь, легко быть директором школы, где половина учеников — взрывные гениальные подростки? После каждой «тренировки» Питера Паркера мне приходилось вызывать специальную бригаду, чтобы отскребать его паутину со стен. Она крепче стали, между прочим! А дыры от случайных лазерных выстрелов Бена Теннисона? А эктоплазма, которую Денни оставлял на шторах? Я просто устать от этого! Поэтому я сказал им: «Вот вам безопасный тренажер. Виртуальная реальность с реальными законами физики! Ломайте там все, что хотите!». Это было дешевле, чем каждый месяц менять все окна в здании. Чистая экономия! — А это! — Кэтти показала на страницу с изображением маленькой, неказистой таблетки, от которой исходили золотые лучи. Заголовок гласил: «Панацея-Плюс: Революция в медицине». — Ты помог вылечиться миллиардам людей по всему миру! — О, это… — Хайнц вздохнул так, будто вспоминал самое скучное занятие в своей жизни. — Я просто устать от всех этих лекарств. Утром — синяя таблетка. Вечером — красная. Эту — до еды, эту — после. А если у тебя и простуда, и аллергия одновременно, то это же целая математическая задача! Слишком сложно! Я хотел создать одну таблетку. Просто одну. Чтобы она помогала от всего. Я назвал ее «Упрости-все-лекарства-в-одну-таблетку-инатор». Оказалось, это величайший прорыв в медицине. А еще им не понравиться мое название... Кто бы мог подумать. Кэтти перелистывала страницу за страницей. «Генератор чистой питьевой воды из воздуха? — Это я устал платить за воду в кулерах!». «Система предсказания землетрясений? — Один раз мой „Поработи-все-Триштатье-инатор“ упал со стола во время толчка, я был очень зол!». «Мое первое коммерчески успешное изобретение которое я назвать Говорун? — Я просто хотел наконец понять, о чем на самом деле урчит Перри-Утконос, когда смотрит на меня!». Наконец, Кэтти остановилась на самом впечатляющем развороте. В центре страницы была фотография огромного, пульсирующего мягким светом реактора, который теперь обеспечивал энергией весь североамериканский континент. — А вечный источник чистой энергии?! — ее голос был полон благоговейного трепета. — Тут написано, что это спасло планету от глобального потепления! Хайнц впервые за весь разговор надолго замолчал. Он смотрел на фотографию реактора, и на его лице отразилась тень былого хаоса. — О, это... — медленно произнес он. — Это не совсем я. Это сделали они. Он постучал пальцем по маленьким фотографиям в углу страницы. На них были изображены повзрослевшие Лиза Симпсон и Декстер. — Эти двое... — Хайнц покачал головой. — Они так яростно спорить, кто из них умнее, что от их споров плавились оконные стекла. Я слушал их день, другой... А потом я просто не выдержал. Я запер их в самой большой лаборатории в подвале, дал им неограниченный доступ к ресурсам и сказал: «Я не выпущу вас, пока вы вместе не создадите что-то, что заставит Тони Старка плакать от зависти!». Он усмехнулся. — Это был мой самый удачный педагогический ход. Я лишь немного помогать... ну, подсовывать им под дверь кефир и пиццу, чтобы они не умерли с голоду. И иногда включал им через динамики свой старый джингл, чтобы они не расслаблялись. Через три месяца они вышли оттуда с рабочим прототипом. Уставшие, злые друг на друга, но они сделали это. — Но вы все вместе перевернули несколько мировых отраслей! — заключила Кэтти, перелистывая очередную страницу. Хайнц не ответил. Он смотрел на открывшуюся страницу. Это была не иллюстрация. Это был коллаж из фотографий. На них были его ученики. Все они. Уже взрослые. Лиза Симпсон, получающая Нобелевскую премию. Декстер, выступающий на презентации своей корпорации, которая превзошла «Старк Индастриз». Питер Паркер, глава благотворительного фонда, помогающего молодым героям. Ванесса, всемирно известный дизайнер. Финес и Ферб, чьи имена стали синонимом слова «инновация». Десятки лиц. Счастливых. Успешных. Реализовавших себя. Хайнц смотрел на них, и его взгляд стал мягким. Вся показная скромность, весь юмор, вся его фирменная «фуфел-защита» исчезли. Осталась только тихая, безграничная, отцовская гордость. — Да, — произнес он так тихо, что Кэтти едва расслышала. — Они. Он сделал паузу, а затем добавил, глядя не на внучку, а куда-то вдаль, на прожитые годы, полные хаоса, провалов и, наконец, смысла. — Они — мое лучшее изобретение. Кэтти, довольная ответом про лучшее изобретение в виде его учеников, перевернула еще несколько страниц, пока ее взгляд не остановился на совершенно пустом развороте. Почти пустом. В самом центре страницы была нарисована одна-единственная, невероятно скучная вещь: серый галстук в полосочку. Под ним, строгим шрифтом, было выведено имя: «Джон А. Джонсон». — Деда, а это кто? — спросила она, водя пальчиком по пустому пространству. — Тут про него целая глава, но нет ни одной картинки, только галстук. Ты пишешь, что он был твоим «самым важным невидимым партнером». Он был привидением? Как Денни? Хайнц на мгновение замолчал. Он откинулся в кресле и посмотрел в панорамное окно, на далекие, сверкающие шпили башен, построенных его повзрослевшими учениками. Его взгляд стал задумчивым, но в нем не было ни капли грусти. Скорее, легкая, светлая ностальгия, как по очень странному, но очень полезному старому другу. — Джон... — начал он медленно. — Нет, он не быть привидением. Он быть... голосом. Голосом в моей голове. Самым скучным, самым прагматичным, самым невыносимо правильным и самым гениальным голосом, который я когда-либо слышать. Он улыбнулся своим воспоминаниям. — Когда я был на самом дне, Кэтти, когда мой мир состоял из провалов и прокисшего кефира, появился он. Он научил меня словам, которые я никогда не знать. Он говорить как-то так: «Анализ рентабельности. Диверсификация активов. Оптимизация бизнес-процессов». Сначала я думать, что это какие-то злые заклинания. Но потом я понял. Он учить меня смотреть на мои неудачи не как на трагедии, а как на... плохо управляемый бизнес. Он был моим личным, встроенным в мозг, очень строгим бизнес-консультантом. — А потом он ушел? — спросила Кэтти. — Да, — кивнул Хайнц. — Он ушел. Много лет спустя, когда «Фуфелшмертц Инкорпорейтед» стала главной мировой корпорацией, когда наша Академия выпустить уже десятый поток гениев, когда... в моей голове стало слишком много смеха, музыки и счастливых мыслей о тебе, твоей маме, моей жене... он решил, что его работа сделана. Хайнц усмехнулся. — Моя голова стала слишком... счастливой и шумной для него. Слишком неэффективной с точки зрения чистого прагматизма. Я помню его последние слова. Он сказал: «Миссия по реструктуризации и выводу на рентабельность сознания субъекта „Фуфелшмертц“ успешно выполнена. Я ухожу консультировать Мультивселенский сенат по поводу их новой налоговой реформы. У них там полный хаос с межпространственными пошлинами». Очень драматично. И очень в его стиле. Он был хороший партнер. Хоть и невидимый. И немного скучный. Кэтти немного подумала, пытаясь осознать концепцию голоса в голове, который уходит консультировать сенат. — А какой самый главный урок или консультацию он тебе преподал? — наконец спросила она. Хайнц повернулся от окна и посмотрел на свою внучку. Его глаза хитро блеснули, и в них промелькнул тот самый, старый, знакомый огонек создателя безумных инаторов. Он заговорщицки приложил палец к губам. — Он научил меня главному секрету, Кэтти, — сказал он. — Он научил меня, что мой первоначальный план по захвату Триштатья был правильным. Я просто выбрал не те инструменты. Кэтти удивленно захлопала глазами. Хайнц наклонился к ней так близко, что его аккуратные усы защекотали ей щеку, и прошептал, как самую великую тайну во вселенной: — Истинный план по захвату мира заключается не в том, чтобы захватить людей с помощью гипноза или гигантских роботов. А в том, чтобы... захватить их сердца. Он отстранился. На его лице играла теплая, добрая, мудрая улыбка. Улыбка счастливого человека, любящего дедушки, гениального изобретателя. Но из глубины этой улыбки, как эхо далекого прошлого, прорвался тихий, довольный, но все еще безошибочно зловещий смех. — Мва-ха-ха. Кэтти, не понимая всей глубины и иронии этого момента, просто весело рассмеялась в ответ и крепко обняла его. — Ты такой смешной, деда! Хайнц обнял ее в ответ, закрыл глаза и прижал к себе. Он был дома. Он был счастлив. Он, Хайнц Фуфелшмертц, наконец-то, после стольких лет проб, ошибок и взрывов, захватил мир. Просто не совсем так, как планировал. И это было гораздо лучше. Кэтти с обожанием посмотрела на своего деда. Его объяснение про «захват сердец» было красивым, но оно не сходилось с тем, что она знала из книги — из истории. — Но ты не злодей, деда! — возразила она с детской уверенностью. — Ты обманываешь! Ты — герой! Настоящий! Ты же победил Таноса! Прежде чем Хайнц успел возразить, она ловко пролистала толстую книгу к последним главам. Она нашла нужный разворот и с триумфом развернула его перед ним. Иллюстрация была эпической. Воистину. На ней, посреди руин Дэнвилла, стоял Хайнц Фуфелшмертц. Но это был не тот Хайнц, которого знала Кэтти. Художник, явно вдохновленный рассказами Тора, изобразил его как античного бога. Лабораторный халат был разорван в клочья, обнажая невероятно рельефную, мускулистую фигуру, которой позавидовал бы и Халк. В его глазах пылала праведная ярость, а кулак, размером с небольшой астероид, врезался в фиолетовую челюсть гигантского титана в золотой перчатке. Подпись под картиной гласила: «Великий Защитник Мидгарда наносит сокрушительный удар». Хайнц посмотрел на это произведение искусства и издал долгий, усталый вздох. — А, это... — протянул он, потирая переносицу. — Опять эта история. Кэтти, это была чистая случайность. И художник, конечно, сильно преувеличить. Я не был таким мускулистым. Ну, может, чуть-чуть. Он откинулся в кресле, глядя в потолок, и неохотно погрузился в воспоминания. — Понимаешь, это было через пару лет после вторжения Локи. Я был уже очень успешный, очень богатый... и немного не в форме. Сидячая работа, кефир, знаешь ли... И приближался пляжный сезон. А я хотеть произвести впечатление на твою бабушку. И я подумать: «Хайнц, ты гений! Зачем тебе ходить в спортзал, как обычные люди?». И я построил «Стань-как-Халк-но-не-зеленым-потому-что-этот-цвет-мне-не-идет-инатор». План был простой: немного увеличить мышечную массу. Но, как обычно, я немного... переборщить с мощностью. Он развел руками. — И тут, как назло, именно в этот день, этот большой фиолетовый тип со страстью к геноциду решил напасть на Дэнвилл. Он искал какой-то там Камень Бесконечности, а нашел меня. Раздраженного. Слишком мускулистого, чтобы влезть в дверной проем. И очень, очень злого, потому что мой любимый лабораторный халат треснул на мне по швам. Он махнул рукой. — Бой был тяжелым, да. Мы разнесли полгорода. Но, честно говоря, еще тяжелее было потом. Отбиваться от очередных предложений Мстителей и Лиги Справедливости вступить к ним. Они звонили неделями! «Доктор Фуфелшмертц, миру нужен ваш мускулистый гений!». А я им говорить: «Оставьте меня в покое! У меня бизнес! У меня академия! И у меня ужасная крепатура, я даже за кефиром дотянуться не могу!». В общем, это была ошибка. Больше я с мышечной массой не экспериментировал. Кэтти вздохнула с театральным облегчением. — Да, мир бы не пережил, если бы ты был еще и супергероем. Мне достаточно того, что у меня бабушка — супергероиня. При упоминании бабушки лицо Хайнца мгновенно изменилось. Вся его напускная усталость и самоирония исчезли. Глаза потеплели, и на губах появилась мягкая, нежная улыбка. — Да... — тихо сказал он. — Твоя бабушка... Он замолчал, словно собираясь с мыслями, чтобы рассказать самую важную историю. — Когда я изобрел тот «Антипоглотитель-сил-инатор», я не думал ни о героизме, ни о спасении мира. Я просто... прочитать в новостях про одну грустную девушку-мутанта. Ее звали Анна Мария. Она была очень сильная, она могла летать... но она не могла никого коснуться. Если она касалась кого-то, она забирала его силы, его воспоминания, и человеку становилось очень плохо. Она всегда ходила в перчатках. И мне стало так... грустно за нее. Я представил себе, каково это — прожить всю жизнь и ни разу никого не обнять. Не подержать за руку. Он посмотрел на свою внучку, сидящую у него на коленях, и его голос дрогнул. — И я подумать... я ведь гений. Я строить столько бесполезных, злых инаторов. А что, если я попробую построить... полезный? Просто так. Не для денег. Не для славы. Просто чтобы одна грустная девушка смогла кого-нибудь обнять. Он снова улыбнулся. — И я построил его. «Антипоглотитель-сил-инатор». Это было мое самое сложное, самое элегантное изобретение. Я нашел ее. Она мне не верила, конечно. Все думали, что это какой-то корпоративный план. Но я уговорить ее попробовать. Она была очень напугана. Я включил инатор, направил на нее луч... и сказал: «Попробуй. Коснись моей руки». Она медленно, очень медленно сняла перчатку... Он замолчал, и в тишине комнаты это воспоминание, казалось, ожило. — Я и не предполагал, — закончил он почти шепотом, — что первым человеком, которого она сможет коснуться без вреда... буду я. И... и что мне это так понравится. Он нежно погладил Кэтти по голове. — Так что видишь, моя маленькая кнопочка. Я не совсем герой. Я просто построить одну хорошую вещь для одного хорошего человека. А оказалось, что этот хороший человек — и был мой самый главный приз. Твоя бабушка. И это была самая лучшая сделка в моей жизни. Кэтти ничего не сказала. Она просто крепко-крепко обняла своего дедушку. Нежное объятие внучки было теплее любого успеха, реальнее любого банковского счета. Хайнц закрыл глаза, впитывая этот простой, бесценный момент. Он думал, что мог бы сидеть так вечно, в тишине и покое, но, как это всегда бывало в его доме, тишина была продуктом скоропортящимся. Дверь в комнату со скрипом приоткрылась, и в щель просунулась взъерошенная голова мальчика лет девяти. Он был поразительно похож на фотографии маленького Хайнца из книги — те же неуклюжие черты лица, тот же нос, те же большие, выразительные глаза. Но была в них и разительная разница. В глазах этого мальчика не было и тени той застарелой печали, которую Хайнц носил в себе десятилетиями. В них плясали искорки любопытства и веселья. — Папа, Кэтти, — звонко позвал мальчик. — Мама сказала, что ужин готов! Идемте скорее, а то она грозится поглотить всю вашу энергию, чтобы самой не готовить завтрак! Хайнц рассмеялся и открыл глаза. — Идем, Марк, идем! — сказал он, аккуратно спуская Кэтти с колен. — Не будем испытывать терпение твоей мамы. Ее чувство юмора, конечно, безгранично, но ее аппетит — еще безграничнее! Он взял Кэтти за одну руку, Марка — за другую, и они втроем вышли из комнаты. Они шли по широкому, светлому коридору, стены которого были увешаны не зловещими чертежами, а десятками фотографий и детских рисунков. Вот Ванесса и Ферб в день своей свадьбы. Вот Анна Мария и Хайнц, стоящие на фоне гигантского, но дружелюбного робота. Вот маленький Марк с гордостью демонстрирует свой первый, искрящийся и дымящийся «Бутерброд-подогреватель-инатор». Вот рисунок Кэтти, на котором вся их семья летит в космос на гигантском фиолетовом утконосе. Они вошли в кухню, и Хайнца, как и каждый раз, накрыла волна теплого, уютного счастья. Кухня была сердцем их дома — просторная, светлая, с огромным деревянным столом в центре. Она была немного хаотичной: на одной полке стояли банки со специями, а на другой — колбы с безобидными цветными жидкостями. Обычный миксер соседствовал с устройством, которое, судя по всему, могло взбить омлет силой мысли. За столом уже сидела его семья. Его настоящая, большая, странная и невероятно любящая семья. Ванесса, его девочка, его первая и главная мотивация. Она давно уже не была колючим готом-подростком. Теперь это была красивая, уверенная в себе женщина с той же ироничной усмешкой в глазах, но теперь эта усмешка была теплой. Рядом с ней сидел Ферб, ее муж, один из его первых учеников. Он стал солидным, уважаемым инженером мирового уровня, но в его молчаливом, спокойном взгляде все еще читалась та же мудрость и доброта, что и в детстве. Они о чем-то тихо переговаривались и улыбались друг другу с такой нежностью, что у Хайнца каждый раз теплело на душе. Напротив них сидела она. Анна Мария. Его жена. Его Роуг. Она больше не прятала руки в перчатках. Ее лицо, обрамленное прядью седых волос, было спокойным и умиротворенным. Она выглядела абсолютно счастливой, разливая по тарелкам ароматный суп. — Спасибо, дорогой, что отвлек этих двух зазнаек, — с улыбкой сказала она Марку, который плюхнулся на свое место. — А то их беседы о квантовой физике, искусстве и недостатках конструкции стандартных тостеров могут длиться вечно. Ванесса рассмеялась и посмотрела на отца, который вел Кэтти к ее стульчику. — Пап, надеюсь, ты не слишком загрузил Кэтти своими трагическими историями из детства? Не думаю, что в пять лет полезно знать о психологических травмах, нанесенных садовыми гномами. Хайнц усадил внучку, поцеловал ее в макушку и направился на свое место — во главу стола. Он расправил плечи, окинул взглядом свою семью и с самым невинным видом ответил: — Что ты! Я рассказывать ей только о моих триумфах! Он сел. Анна Мария поставила перед ним тарелку с супом. Ванесса подмигнула ему. Ферб едва заметно кивнул в знак приветствия. Марк уже увлеченно рассказывал Кэтти о том, как он сегодня на уроке почти изобрел самозашнуровывающиеся ботинки, но они вместо этого попытались связать его одноклассника. Вокруг стола витал гул голосов, смех, аромат домашней еды и неосязаемое, но самое важное — чувство абсолютной любви и принятия. Хайнц Фуфелшмертц смотрел на них всех. На свою дочь, которую он, пройдя через огонь, воду и сотни провальных инаторов, наконец-то смог заставить гордиться им. На своего зятя, молчаливого гения, который стал ему почти сыном. На свою жену, которую он спас от одиночества и которая, в ответ, спасла его от самого себя, подарив ему любовь, о которой он и не смел мечтать. На своих внучку и сына — его живое, дышащее, смеющееся наследие, чистое и светлое будущее, свободное от теней его собственного прошлого. Он взял ложку. Он был не просто богат. Он был не просто знаменит. Он был не просто гением. Он был абсолютно счастлив. И это был его настоящий, неоспоримый, финальный триумф. Конец.