Шарлин Фуфелшмертц грациозно вошла в свой пентхаус, и даже ее походка излучала аромат дорогих духов и легкого презрения к остальному миру. Она вернулась с Мальдив, где несколько месяцев провела в блаженном ничегонеделании, и теперь была готова окунуться в привычную рутину жизни высшего общества Дэнвилла. Безупречно одетый дворецкий подхватил ее сумки от кутюр, которые она небрежно бросила на пол.
— Что нового в этом скучном городе, Джеймс? — лениво спросила она, снимая солнцезащитные очки. — Мой бывший муженек еще не попытался превратить реку в кефир? Или, может, построил «Заставь-всех-носить-сандалии-с-носками-инатор»? Мне нужно немного развлечься после отпуска.
Не дожидаясь ответа, она прошла в гостиную, которая больше походила на музей современного искусства, и с грацией пантеры опустилась на белоснежный диван. Ее главным развлечением, ее маленьким, тайным удовольствием после их развода была финансовая поддержка Хайнца. Она оплачивала счета за его нелепую башню не из великодушия, а из чувства превосходства. Это было ее личное, благотворительное унижение для него, напоминание о том, что он, гений-неудачник, полностью от нее зависит. И несмотря на вроде как последний телефонный разговор, где она почувствовала как он изменился, она все равно с нетерпением ждала свежей порции новостей о его очередном феерическом провале.
Она включила огромный плазменный телевизор, встроенный в стену, ожидая увидеть репортаж о разрушениях, хаосе или, на худой конец, о гигантском роботе-голубе, запутавшемся в проводах. Вместо этого на экране появился холеный ведущий новостей на фоне стильной синей заставки.
«...и снова акции „Фуфелшмертц Инкорпорейтед“ показывают стабильный рост, укрепляя позиции компании как лидера на рынке инновационных потребительских товаров», — произнес ведущий.
Шарлин замерла с бокалом минеральной воды на полпути ко рту. «Фуфелшмертц Инкорпорейтед»? Лидер рынка? Это была какая-то ошибка. Она схватила свой планшет и с лихорадочной скоростью начала гуглить имя своего бывшего мужа.
То, что она увидела на экране, заставило ее мир пошатнуться. Это был не просто успех. Это был оглушительный триумф, описанный во всех ведущих изданиях. Заголовки кричали один громче другого:
«Гений из трущоб: как Хайнц Фуфелшмертц стал иконой стиля „горчичный минималист“» — гласила статья в модном журнале с фотографией Хайнца на сцене в его нелепой водолазке с горчичным пятном и белом лабораторном халате поверх.
«Мэр Роджер Фуфелшмертц называет компанию брата „достоянием города“ после инцидента с „голубем правосудия“» — сообщала главная городская газета.
«Новая Академия Фуфелшмертца обещает революцию в образовании, принимая на обучение детей-гениев со всего мира бесплатно!» — трубило образовательное издание.
Шарлин не верила своим глазам. Она обновляла страницу снова и снова, но заголовки не менялись. Ее картина мира, такая привычная и удобная, в которой Хайнц был вечным, жалким и забавным неудачником, за которого она платила из жалости, трещала по швам. Он был ее личным проектом, ее ручным злодеем, чьи провалы забавляли ее на светских раутах. А теперь... теперь он был иконой стиля? Достоянием города? Революционером в образовании?
Ее шок медленно сменялся сложной гаммой чувств. Сначала было раздражение. Потом — откровенная злость. И, наконец, пробилось то, чего она никак не ожидала, — жгучее, почти невыносимое любопытство. Да, после того телефонного разговора где Хайнц звучал на диво правильно, она на некоторое время оставила его в покое, сосредоточившись на отпуске, но её не покидала мысль что его слова не имеют ничего общего с реальностью. А потом она и вовсе выкинула его из головы, как обычно, но сейчас, вновь вернувшись в Денвилл...
«Что происходит? — думала она, глядя на фотографию улыбающегося Хайнца. — Как он смог? Без меня?!».
Эта последняя мысль была самой болезненной. Он добился всего этого не благодаря ей, а вопреки. Он вырвался из той клетки жалости и презрения, в которой она его держала. И это было невыносимо. Она должна была немедленно узнать, в чем дело. Она решительно нашла в контактах его номер, который хранила под именем «Экстренный вызов клоуна», и нажала на кнопку вызова. Разговор обещал быть интересным.
В то время как Шарлин в своем пентхаусе готовилась к телефонной атаке, Хайнц Фуфелшмертц в своем кабинете был поглощен задачей первостепенной директорской важности. Он стоял перед монитором, на котором транслировалось изображение с главной камеры наблюдения у входа в академию — каменной горгульи с горящими красными глазами, — и пытался научить ее хорошим манерам .
— Нет-нет-нет, еще раз! — говорил он в микрофон, держа в руках пульт управления. — Твой голос должен быть дружелюбным! Приветливым! А не таким, будто ты собираться поглотить души всех первокурсников! Давай, попробуй снова. Скажи: «Добро пожаловать».
Из динамиков у входа раздался низкий, грохочущий, пропущенный через три фильтра загробного мира голос: «ДОБ-РО ПО-ЖА-ЛО-ВАТЬ... В ЦАРСТВО ВЕЧНОГО ЗНАНИЯ И СТРАДАНИЙ».
— Нет! Без страданий! Просто «знаний»! — простонал Хайнц.
Именно в этот момент его телефон, лежавший на столе, завибрировал с настойчивостью дятла. На экране высветилось одно слово, способное вселить в него больший ужас, чем армия Белок в Штанах: «Шарлин» (теперь без –НЕ БРАТЬ!-).
От ужаса и неожиданности Хайнц выронил пульт управления . Он с громким стуком упал на пол. Горгулья-камера, лишившись управления, начала в случайном порядке повторять последнюю фразу, становясь все более зловещей: «СТРАДАНИЙ... СТРАДАНИЙ... СТРАДАНИЙ...».
Хайнц не обращал на это внимания. Он смотрел на вибрирующий телефон, как кролик на удава. Шарлин практически никогда не звонила ему лично, а когда звонила... Проще уж изобрести исчезни-из-мира-на-время-инатор.
— О, нет! Она вернуться! Она узнать! — прошептал он, в панике пятясь от стола. — Сейчас начнутся упреки, сарказм, она скажет, что мой успех — это случайность! Что я просто споткнулся и упал в бочку с деньгами! Она скажет, что мой горчичный минимализм — это безвкусица! Я не готов к этому!
Телефон продолжал настойчиво жужжать. Хайнц был на грани того, чтобы активировать «Испари-все-телефоны-в-радиусе-километра-инатор», но тут в его паникующем мозгу раздался спасительный, холодный и до ужаса логичный голос Джона Джонсона.
«Анализ: входящие вызовы от источника с высоким потенциалом эмоциональной дестабилизации. Текущие задачи по запуску академии имеют высший приоритет. Рекомендация: избегать непродуктивных социальных взаимодействий, способных нарушить рабочий процесс, до завершения критически важных этапов».
Хайнц замер. Паника на его лице сменилась задумчивостью, а затем — чистым, незамутненным облегчением. Он нашел лазейку. Идеальное, респектабельное, звучащее по-деловому оправдание для своего страха.
— Ты прав, Джон! — с воодушевлением прошептал он. — Я не прячусь! Я... я оптимизирую рабочий процесс! У меня нет времени на пустые разговоры, когда на кону стоит будущее целого поколения гениев!
С этими словами он с головой ушел в дела, создавая вокруг себя непроницаемый барьер из бурной деятельности. Он выхватил из стопки бумаг учебный план и начал вносить в него правки с видом человека, спасающего мир. «Так, урок Гомера Симпсона „Квантовая физика и пончики“... нужно добавить главу про черные дыры и глазурь! Очень важно!» .
Затем он ворвался в опустевшую столовую, чтобы лично протестировать прочность стульев . Он заставил Норма поочередно сбрасывать на них наковальни, гири и тяжелые тома по теоретической физике, тщательно записывая результаты в блокнот под заголовком «Анализ износостойкости инвентаря».
Вершиной его «делового затворничества» стало создание новых схем эвакуации . Он развернул на полу огромный план академии и с маркером в руке начал рисовать стрелочки и условные обозначения. «Это — маршрут эвакуации на случай нашествия гигантских муравьев-мутантов. А этот — на случай, если мой старый „Преврати-все-в-брокколи-инатор“ случайно активируется. И самое главное...» — он с особым тщанием прорисовал сложнейший маршрут, ведущий в бомбоубежище, — «...схема эвакуации на случай взрыва вулкана со съедобной радугой» .
Телефон в его кабинете продолжал звонить, но Хайнц его не слышал. Он был в своей зоне комфорта — в мире абсурдных, но таких важных дел. Он не прятался от бывшей жены. Он был занят. Он был директором. И он успешно оптимизировал свой рабочий процесс, отложив страшную угрозу на потом.
Прошло несколько дней. Хайнц Фуфелшмертц успешно превратил свой кабинет в неприступную крепость деловой занятости. Он с головой ушел в административные задачи, игнорируя шквал пропущенных звонков от Шарлин с упорством человека, который точно знает, что на другом конце провода его ждет сарказм и эмоциональная дестабилизация. Он был слишком занят, слишком важен. Прямо сейчас, например, он доводил до совершенства диаграмму Ганта для проекта «Обеспечение каждого ученика персональным, не-взрывающимся тостером». Это была работа, требующая полной концентрации.
Именно в этот момент его личный, защищенный от Шарлин телефон, издал тихую, приятную мелодию — сигнал вызова от Ванессы.
Сердце Хайнца подпрыгнуло от радости. Он мгновенно отбросил в сторону все свои «важные» дела. Диаграмма Ганта была забыта.
— Ванесса! Доченька! — ответил он с такой теплотой, словно она была единственным солнечным лучиком в его мире бесконечных отчетов.
— Привет, пап, — ее голос в трубке звучал как обычно, с легкими нотками подростковой отстраненности. — Погода хорошая, не хочешь прогуляться в парке? Я тут одна... ну, почти одна... читаю.
Хайнц был в восторге. Его дочь! Сама! Пригласила его на прогулку! Это было лучше, чем успешное IPO. Это было лучше, чем падение акций конкурентов. Это было доказательство того, что он все делает правильно.
— Конечно, доченька! Я сейчас буду! — выпалил он.
Он бросил все. Он подбежал к зеркалу, наспех попытался причесаться, что, как обычно, привело лишь к тому, что его волосы стали торчать в еще более хаотичном порядке. Он схватил свой лабораторный халат и, насвистывая победную мелодию, выбежал из кабинета, крикнув на ходу Норму: «Норм, я уходить по сверхважным директорским делам! Очень-очень личным!».
Он бежал в парк, и его сердце пело. Он представлял себе их прогулку: они будут есть сладкую вату, обсуждать готическую музыку, он расскажет ей пару смешных историй о том, как его в детстве заставляли быть мебелью. Это будет идеальный день.
Он подбежал к центральному фонтану, от которого они договорились встретиться. И вот она! Ванесса сидела на их любимой скамейке, уткнувшись в какую-то книгу. Хайнц счастливо улыбнулся и уже поднял руку, чтобы помахать ей... и тут его улыбка застыла, а рука безвольно повисла в воздухе.
Рядом с Ванессой, с элегантностью королевы на отдыхе, сидела Шарлин. Она была в безупречном белом костюме, темных очках и с невозмутимым видом пила кофе из дорогого металлического термоса.
Хайнц замер на месте, как будто его ударило током из его собственного «Парализуй-все-вокруг-инатора». Это была засада. Ловушка. И он, гений тактического отступления, сам в нее прибежал.
Ванесса подняла глаза от книги и, увидев его застывшую фигуру, позволила себе легкую, хитрую улыбку. Она знала, что он видит. И знала, что он поймет.
Хайнц перевел взгляд с хитрой ухмылки дочери на ледяное спокойствие бывшей жены, а потом снова на дочь. Его мозг, привыкший анализировать злодейские планы, мгновенно распознал гениальную простоту этой комбинации. Он был в ужасе. Он был в панике. И он был... невероятно горд.
— О, нет, — прошептал он сам себе, не в силах сдвинуться с места. — Классический прием с подставой. Заманить врага на нейтральную территорию под ложным предлогом... Использовать приманку, против которой он не может устоять... — его глаза наполнились слезами умиления. — Это... это почти по-злодейски. Я так горжусь тобой, дочка!
Он стоял посреди парка, раздираемый двумя сильнейшими чувствами: первобытным страхом перед своей бывшей женой и безграничной отцовской гордостью за свою дочь, которая только что переиграла его в его же собственной игре. Идти навстречу этой скамейке было самым страшным, что он делал со времен боксерского поединка с Кенгуру. Но он должен был. Ради Ванессы. И, возможно, чтобы поближе рассмотреть детали ее блестящего, коварного плана.
Каждый шаг к скамейке казался Хайнцу шагом на эшафот. Он шел медленно, чувствуя на себе спокойный, изучающий взгляд Шарлин и хитрый, выжидающий взгляд Ванессы. Воздух в парке, еще минуту назад казавшийся свежим и легким, вдруг стал плотным и тяжелым, как непролитые слезы. Он подошел к скамейке и, не говоря ни слова, сел на самый ее краешек, стараясь держаться как можно дальше от Шарлин. Ванесса сидела между ними, как буферная зона, как маленький, но отважный миротворец на переговорах двух враждующих держав.
Повисло молчание. Оно было таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на бутерброд вместо неловкости. Хайнц судорожно теребил край своего лабораторного халата. Шарлин, сняв очки, медленно протирала их шелковым платком. Ванесса делала вид, что полностью поглощена чтением, но ее глаза бегали по строчкам, не видя букв.
Первой тишину нарушила Шарлин. Ее голос был тихим, без обычной язвительной стали.
— Хайнц, я... впечатлена, — начала она, и уже от этих двух слов Хайнц чуть не упал со скамейки. — Серьезно. Я видела новости. Академия, „Рынок Потребительских Товаров“... это... это не похоже на тебя. В хорошем смысле. И я хочу извиниться. Я была слишком резка при нашем расставании, и недостаточно серьезна при последнем телефонном разговоре.
Хайнц недоверчиво посмотрел на нее. Шарлин извиняется? Мир точно сошел с ума.
Она, казалось, прочла его мысли и продолжила, глядя куда-то вдаль, на играющих у фонтана детей.
— Я не оправдываю себя, но я хочу, чтобы ты понял. Я видела, как ты тонешь в своих неудачах. Год за годом. Инатор за инатором. Ты был гением, который добровольно запирал себя в подвале из жалости к себе и детских обид. Я пыталась говорить с тобой, поддерживать... но это не работало. И тогда я подумала, что сильная встряска — это единственный шанс вытащить тебя. Или утопить окончательно. Это был риск. Я отняла у тебя все, оставив только ту башню, как вечное напоминание о твоем провале, в надежде, что злость и унижение заставят тебя действовать. И, кажется, он сработал.
Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было превосходства. Была лишь усталость и, возможно, тень сожаления.
Хайнц долго молчал, переваривая ее слова. Старый он начал бы кричать, обвинять, вспоминать все обиды. Но новый Хайнц, директор Фуфелшмертц, лишь медленно кивнул.
— Твой метод был жесток, — произнес он, и в его голосе с фирменным акцентом звучала непривычная зрелость. — Очень жесток. Как мой «Заставь-всех-думать-что-они-курицы-инатор». Повторять, конечно, не хотелось бы. Но я... я понимать. Наверное. Может, если бы ты не сделать этого, я бы до сих пор сидеть в своей башне и строить планы по захвату рынка туалетной бумаги. Так что... спасибо. Наверное.
Это было самое странное «спасибо» в истории человечества, но оно было искренним. И Шарлин это поняла. Она позволила себе легкую, грустную улыбку.
— Мы оба наделали ошибок, Хайнц, — сказала она. — Наш брак был... как один из твоих экспериментов. Гениальная задумка, но совершенно провальная реализация.
— И он тоже закончиться большим взрывом, — добавил Хайнц, и они оба, к абсолютному шоку Ванессы, тихо рассмеялись.
Напряжение спало. Они оба признали, что их брак в прошлом, но у них есть общее настоящее и будущее — их дочь, которая сидела между ними и с облегчением выдохнула. Они договорились остаться друзьями. Или, по крайней мере, не-врагами, которые могут цивилизованно выпить вместе кофе ради нее.
Ванесса, слушая этот спокойный, взрослый разговор, впервые в жизни видела своих родителей не как враждующие стороны, не как источник своих подростковых драм, а просто как двух людей. Двух сложных, неидеальных, но повзрослевших людей, которые наконец-то смогли отпустить прошлое. И в этот момент она поняла, что ее коварный, почти-злодейский план удался на все сто процентов. Она не просто заставила их поговорить. Она подарила им мир. А себе — нормальную семью.
Разговор, начавшийся с такой неловкости, принес спокойствие, которого Хайнц не чувствовал десятилетиями. Они сидели на скамейке в парке — уже не бывшие супруги, а два человека, наконец-то отпустившие прошлое. Атмосфера стала легкой и почти дружеской. Ванесса, видя, как ее родители спокойно общаются, с облегчением уткнулась обратно в свою книгу, хотя теперь она читала по-настоящему, с улыбкой на лице.
Именно в этот момент новообретенного мира Шарлин решила нанести свой последний, самый неожиданный удар.
— Раз уж мы теперь друзья, — сказала она деловым тоном, который, однако, был лишен прежней язвительности, — я хочу стать твоим деловым партнером. Я готова инвестировать в твою компанию.
Хайнц опешил. Его мозг, только что расслабившийся, снова перешел в режим паники. Шарлин? Его деловой партнер? Это было все равно что предложить Перри-Утконосу стать его соседом по комнате. Он уже открыл рот, чтобы выдать какой-нибудь неловкий, сбивчивый отказ, но тут в его голове прозвучал спасительный голос Джона Джонсона, который, очевидно, все еще оставался на страже его деловых интересов.
«Анализ предложения: высокий потенциал для конфликта интересов и потери единоличного контроля над принятием решений. Рекомендация: вежливый, но твердый отказ с упором на сохранение творческой независимости».
Хайнц мысленно поблагодарил своего внутреннего консультанта и, собравшись с мыслями, произнес, возможно, самую профессиональную фразу в своей жизни.
— Шарлин, я ценить это. Правда. Но моя корпорация — это как мой ребенок. Очень странный, громкий ребенок, который иногда взрываться. Я не хочу делить опеку с советом директоров. Я хочу сохранить ее частной, оставить большую часть акций при себе.
Он ожидал, что она обидится или начнет спорить. Но Шарлин лишь понимающе улыбнулась.
— Я так и думала, что ты скажешь. Поэтому... у меня есть план „Б“.
Она с невозмутимым видом открыла свою сумочку от Chanel, достала изящную чековую книжку и дорогую перьевую ручку. Прямо там, на коленке, положив книжку на свою сумочку, она начала что-то быстро писать. Хайнц с любопытством наблюдал за ней. Через мгновение она закончила, аккуратно оторвала чек и протянула его ему.
— Вот. Возьми.
Хайнц неуверенно взял тонкий листок бумаги. Он посмотрел на него. Потом посмотрел еще раз. Потом он поднес его ближе к глазам, думая, что его зрение его подводит. В графе «Сумма» было написано: «$1,000,000,000». Девять нулей. Хайнц издал странный, булькающий звук и подавился воздухом.
— Но... зачем?! — прохрипел он, когда к нему вернулась способность говорить.
— Это не инвестиция, — спокойно ответила Шарлин. — Это бессрочный и беспроцентный кредит. Назовем это „инвестицией веры“.
Она убрала чековую книжку и посмотрела на него. В ее глазах больше не было ни насмешки, ни жалости. Только искренность.
— Понимаешь, Хайнц, раньше я боялась давать тебе большие деньги. Я думала, ты немедленно построишь очередной „Разрушь-озоновый-слой-инатор“ или что-то в этом роде. И все мои подачки, как ты их называл, улетали на покрытие ущерба от твоих безумных идей. Но теперь все изменилось. Теперь я верю, что ты можешь потратить их, чтобы сделать мир лучше. Или, по крайней мере, смешнее. Считай это моим вкладом в твою новую философию. И моим способом сказать „прости“ за все.
Сцена заканчивается крупным планом на лице Хайнца Фуфелшмертца. Он сидит на скамейке в парке, держа в дрожащей руке чек на один миллиард долларов. Он смотрит на девять нулей, но видит не их. Он видит нечто гораздо более ценное. Он видит абсолютное, безоговорочное доверие от человека, от которого меньше всего этого ожидал. Он получил не просто деньги. Он получил прощение, признание и веру в себя, выраженную в самой абсурдной и грандиозной форме. И этот ресурс был поистине безграничным.
Обновлено: 20.01.2026