Прошло два месяца. Два блаженных, головокружительных, наполненных кефиром и успехом месяца. Башня Фуфелшмертца в очередной раз преобразилась. Пыльные углы, где раньше покоились скелеты провалившихся инаторов, теперь были заняты стильной итальянской мебелью, которую Хайнц заказал по каталогу, потому что так, по его мнению, поступали все богатые и успешные люди. Центральное место в его новом кабинете-лаборатории занимало огромное, обитое дорогой кожей массажное кресло — его личный трон, его символ победы над миром неудач.
Конечно, это было не просто кресло. Хайнц не был бы собой, если бы не «немного его улучшил».
— Норм, — лениво произнес он, откинувшись на мягкую спинку, — включи режим «Злодейский триумф гениального Отца»!
Робот Норм, на фартуке которого теперь было вышито «Личный Ассистент», услужливо нажал кнопку на пульте. Кресло ожило. Оно начало интенсивно вибрировать, издавая глубокий, громогласный, механический хохот, записанный с голоса самого Хайнца в один из его удачных дней. Вибрации были такими сильными, что кефир в бокале, который Хайнц держал в руке, пошел мелкими волнами. На бокале красовалась знакомая гравировка «Лучший Босс в Мире» (Хайнц сумел отойти от моральной травмы со стажером Кевином).
Хайнц закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Он богат. Он успешен. Его дочь им гордится. Его бывшая жена не считает его ничтожеством. Весь мир считает его достоянием Денвилла (или, по крайней мере, очень успешным капиталистом, что почти то же самое). Это было оно. Вершина. Конец всех его страданий. Так почему же... почему на душе было как-то... пусто?
Он лениво взмахнул рукой, включая планшет. Перед его глазами тут же всплыл интерфейс с финансовым отчетом. Графики, диаграммы, цифры. Он скользнул взглядом по строчкам и остановился на самой главной. «Чистая прибыль (за вычетом налогов и расходов на кефир): $75,000,000».
— Смотри, Джон! — сказал он вслух, обращаясь к голосу в своей голове, который стал для него неотъемлемой частью мыслительного процесса. — Семьдесят пять миллионов! Я богат! Почему я не чувствовать себя на 100% счастливым? Где моя яхта в форме моей головы? Я думать, у всех богатых людей есть такие!
Ответ пришел немедленно, холодный и бесстрастный, из глубин его собственного сознания.
«Денежный поток стабилизировался, — констатировал Джон Джонсон. — Рост продаж за последний месяц: 3.2%. Рынок нишевого продукта „Говорун“ насыщен. Без диверсификации продуктовой линейки нас ждет стагнация и последующий спад.»
Зловещий хохот массажного кресла внезапно показался Хайнцу издевательским. Он выключил его. В наступившей тишине слова Джона прозвучали как приговор.
— Стагнация?! Спад?! — он сел в кресле, расплескав кефир. — Это звучит как что-то плохое! Как мой брак с Шарлин! Мы не можем этого допустить!
Он вскочил на ноги, его нега и расслабленность испарились без следа. Он-то думал, что взобрался на гору успеха и теперь может спокойно сидеть на вершине, попивая кефир. А оказалось, что это не гора. Это был эскалатор, идущий вниз, и чтобы просто оставаться на месте, нужно было постоянно бежать вверх. Это было ужасное, неприятное, совершенно не злодейское открытие. Успех оказался не конечной точкой, а бесконечным, изматывающим процессом. И Хайнц Фуфелшмертц вдруг почувствовал себя очень, очень уставшим.
Деловая меланхолия была новым и крайне неприятным чувством. Хайнц привык к отчаянию, злости, зависти и недолговечной эйфории — всему спектру эмоций классического злодея-неудачника. Но эта тихая, гнетущая тоска успешного бизнесмена, столкнувшегося с перспективой «стагнации», была ему незнакома. Чтобы побороть это чувство, он решил прибегнуть к проверенному методу прокрастинации, замаскированному под продуктивную деятельность — генеральной уборке.
— Если я не могу навести порядок в своих финансовых прогнозах, я наведу его... вот здесь! — решительно заявил он, указывая на самый дальний, самый темный и самый заваленный угол своей гигантской лаборатории.
Надев ярко-розовые резиновые перчатки (остатки от «Преврати-всю-грязь-в-розовую-слизь-инатора») и вооружившись метлой, как скипетром, он неохотно двинулся в бой с прошлым. Пыль забвения, скопившаяся здесь за годы, поднялась в воздух, пахнущая озоном от перегоревших надежд и легким ароматом пролитого кефира. Под ногами хрустели обломки шестеренок и осколки разбитых колб.
— Столько хлама! — пробормотал он, откашливаясь. — Как будто здесь жить какой-то безумный злодей-неудачник... Ой, подождите.
Он начал разгребать завалы. Каждый предмет был как портал в прошлое, в эпоху его громких, амбициозных и неизменно провальных идей. Вот он, корпус от «Телепортатора-носков-инатора», который должен был красть по одному носку из каждой пары в Триштатье, но вместо этого просто телепортировал все носки в радиусе ста метров в один гигантский, дырявый носок. А вот и остатки его любимца.
— А, это мой «Заставь-всех-говорить-задом-наперед-инатор»! — с ностальгической грустью произнес он, поднимая погнутую антенну. — Я думать, это будет так смешно! Все будут говорить: «!тевирП». Но нет! Они просто начать ходить спиной вперед, постоянно во что-то врезаясь! Полный провал коммуникации! И провал моего плана.
Он с тяжелым вздохом отбросил антенну в кучу мусора. Уборка действовала на него удручающе, пока его взгляд не наткнулся на большую картонную коробку, засунутую под старый верстак. На ней корявым, злым почерком было нацарапано: «ШПИОНСКИЙ ХЛАМ ОТ ТОГО НАПЫЩЕННОГО ТИПА».
Хайнц нахмурился. Он вспомнил тот день, когда Алистер Финч свалился к нему через вентиляцию, и его последующий хаотичный побег. С любопытством он открыл коробку. Внутри лежали жалкие останки высокотехнологичного фиаско. Первым, что он увидел, был жучок, замаскированный под недоеденный бутерброд. За прошедшие месяцы маскировка стала слишком реалистичной — бутерброд покрылся густым слоем зеленой, пушистой плесени. Рядом лежала камера, спрятанная в резиновой курице с пустыми, безумными глазами, и то, что осталось от диктофона Алистера — тонкий, сплющенный блинчик металла.
— Фу! — брезгливо произнес Хайнц, подцепляя заплесневелый бутерброд кончиком метлы. — Какая безвкусица! Никакого стиля! Никакой иронии! Жучок в виде бутерброда? Это же так банально! Я бы сделать жучок в форме садового гнома! Это было бы иронично и элегантно! Никто бы никогда не догадаться!
Он смотрел на эту кучу бесполезного, дорогого мусора, и его уныние начало сменяться праведным гневом. Гневом перфекциониста, оскорбленного чужой бездарностью. Это был хлам. И его собственные старые инаторы — тоже хлам. Это было его прошлое. Неуклюжее, провальное, злое прошлое. И пока оно будет занимать место в его лаборатории, оно будет занимать место и в его голове, мешая двигаться вперед.
Решение пришло мгновенно, ясное и неоспоримое. Он схватил большой мусорный мешок. Сначала он с отвращением сгреб туда все гаджеты Алистера. Затем, после секундного колебания, он начал бросать туда и свои собственные артефакты: погнутую антенну, сломанные шестеренки, старые чертежи с планами, от которых теперь веяло нафталином и наивностью. Он очищал пространство.
Взвалив тяжелый мешок на плечо, он дотащил его до большого круглого люка в полу с надписью «КИСЛОТНЫЙ МУСОРОСЖИГАТЕЛЬ». Он открыл заслонку. Из глубины дохнуло серной кислотой и запахом окончательных решений. Не колеблясь ни секунды, он сбросил мешок вниз. Он услышал глухой удар и последовавший за ним пшшш растворившигося мусора.
— Прощай, прошлое! — громко сказал он пустому, чистому углу. — В моей новой корпорации нет места для такого барахла!
Уборка возымела терапевтический эффект. Хайнц стоял посреди сияющего чистотой пространства, где еще час назад громоздились горы его прошлых ошибок, и чувствовал себя… легче. Воздух был чище, мысли — яснее. Он сел за свой идеально пустой стол, на котором остался лишь его бокал с кефиром и планшет. Физический хлам был устранен, но главный, экзистенциальный вопрос все еще висел в воздухе, как невидимый дирижабль.
— Хорошо, Джон, — сказал он, обращаясь к своему внутреннему помощнику. — Я убраться. Я избавиться от прошлого. Но проблема остаться! Наш «Говорун»... он слишком хорош. Я сделал его слишком качественно! Это моя вечная проблема! Как мы можем расти, если люди покупать наш продукт только один раз?
Голос Джона Джонсона ответил без малейшей заминки, холодный и точный, как скальпель хирурга.
«Ты абсолютно прав в своей оценке, Хайнц. Проблема «Говоруна» в том, что он слишком хорош, — подтвердил ассистент, и перед Хайнцем мысленно вспыхнула диаграмма, показывающая кривую продаж, которая выходила на идеально ровное плато. — Он прочный, полезный, и его покупают один раз. Это модель устойчивого, но стагнирующего бизнеса. Для экспоненциального роста нам нужен продукт с высоким потенциалом повторных покупок. Дешевый, массовый, и, что самое важное, недолговечный».
Последнее слово повисло в воздухе. Хайнц нахмурился. Его гений-изобретатель был оскорблен до глубины души.
— Недолговечный? — переспросил он с недоумением. — То есть, он должен ломаться? Но... но это же некачественно! Я — Фуфелшмертц! Мои изобретения могут быть злыми, глупыми, они могут взрываться или превращать мэра в горшок с геранью, но они никогда не были... некачественными! Они были сделаны с душой! С душой непонятого гения и кнопкой самоуничтожения!
В голосе Хайнца звучала неподдельная обида. Идея намеренно делать что-то плохо казалась ему предательством своего призвания.
«Термин „запланированное устаревание“ более корректен с юридической точки зрения, — поправил его Джон. В мыслях Хайнца появился этот термин, написанный элегантным корпоративным шрифтом. — Мы не делаем его плохим. Мы делаем его одноразовым или с ограниченным сроком службы. Подумай об этом как о продукте с конечной датой потребления. Как твой кефир.»
Хайнц задумался о словах «Запланированное устаревание». Он произнес их вслух, пробуя на вкус. Сначала на его лице было недоумение. Затем — медленное, очень медленное осознание. И, наконец, его глаза расширились, а потом загорелись таким дьявольским и восторженным огнем, какого в них не было со времен изобретения «Покрась-все-лавки-в-парке-инатора».
— Запланированное устаревание! — выдохнул он, и в его голосе звучал священный трепет. — То есть... мы заранее планируем, что он недолговечен?!
Он вскочил из-за стола и начал ходить по комнате, жестикулируя.
— Это... это так коварно! Так по-злодейски! Джон, ты гений! То есть, я гений, что нанять тебя в свою голову с помощью моего Улучши-жизнь-инатора! Мы будем продавать людям вещи, которые заранее обречены на кончину! Как и все мои отношения! Это же... вся моя жизненная философия, упакованная в блестящую бизнес-модель!
Он был в экстазе. Это было не просто решение проблемы стагнации. Это было откровение. Он всю жизнь строил инаторы, которые работали ровно пять минут, до прихода Перри-Утконоса. Он всю жизнь создавал планы, которые были обречены на провал из-за какой-нибудь глупой случайности. Он был мастером, гением, виртуозом запланированного устаревания, просто сам этого не осознавал! А теперь... теперь ему за это будут платить!
— Это гениально! — восклицал он, обращаясь к воображаемой аудитории. — Люди будут покупать продукт, радоваться ему, а потом он перестанет работать! И они будут винить не меня, а... энтропию! Или себя! Они будут думать: «Наверное, я что-то сделать не так!». И они пойдут и купят новый! И снова, и снова! Это же вечный двигатель прибыли, основанный на человеческом разочаровании! О, это так красиво, что я готов плакать!
Циничная суть современного капитализма идеально легла на его уже менее, но все еще злодейскую душу. Это было то самое «Злобобро», о котором он мечтал: зло, которое приносит пользу (его кошельку) и при этом является абсолютно легальным и даже поощряемым рынком. Его деловая меланхолия испарилась, сменившись знакомым, пьянящим приливом творческой энергии. Проблема была не в том, что его продукт был слишком хорош. Проблема была в том, что он был недостаточно плох. И эту проблему он, Хайнц Фуфелшмертц, был рожден, чтобы решить.
Вдохновение ударило в Хайнца, как молния. Новая, циничная, но абсолютно легальная философия «запланированного устаревания» открыла перед ним безграничные горизонты. Он чувствовал тот же азарт, что и в старые добрые времена, когда он только-только придумывал очередной гениальный план по захвату Триштатья. Но теперь его целью был не захват, а «освоение рынка». Это звучало солиднее и, что самое приятное, не требовало сражений с утконосом в фетровой шляпе.
Кстати, об утконосах. Как раз в этот момент Перри-Утконос совершил свое ежедневное, эффектное появление, влетев в лабораторию через секретный вход и приземлившись в пафосную стойку. Уже как несколько месяцев он не ожидал от Хайнца чего-то плохого, вот и сейчас он увидел ученого, который с горящими глазами носился по своей чистой лаборатории, как заведенный.
— Ага, Перри-Утконос! Ты как раз вовремя! — воскликнул Хайнц, не выказывая ни капли враждебности. — Я на пороге величайшего прорыва! Мне нужен слушатель! Незаинтересованный, но с хорошим вкусом! Садись, я сейчас сделать тебе чай.
Ошеломленный Перри, не зная, как реагировать на такое гостеприимство, просто пожал плечами и уселся в одно из новых, модных кресел. Хайнц же, вручив ему чашку с ромашковым чаем, начал свой мозговой штурм, используя своего стресс-тестера в качестве фокус-группы.
— Так, слушай! — начал он, энергично шагая по комнате. — Нам нужен продукт, который люди будут покупать снова и снова! Идея номер один: «Растворимые-в-дождь-ботинки-инатор»! Представляешь? Люди будут покупать новую пару каждый раз, когда пойдет дождь! Это же бесконечный источник дохода в дождливых городах!
Он с триумфом посмотрел на Перри. Утконос невозмутимо отхлебнул чай, а затем медленно, с неодобрением покосился на свои собственные ноги.
— Нет, Перри-Утконос, ты прав, — тут же согласился Хайнц, интерпретировав этот взгляд по-своему. — Слишком много жалоб на грибок стопы. Репутационные риски! Хорошо, следующий!
Он сделал еще один круг по лаборатории.
— Идея номер два: «Самотеряющийся-брелок-для-ключей-инатор»! Он гениален в своей простоте! Он громко кричит, где твои ключи, используя ультразвук, который слышат только дельфины и ты! Но через неделю он сам активирует режим невидимости и телепортируется в случайное место в радиусе пяти километров! И тебе нужно покупать новый! А? А?
Хайнц выжидательно уставился на Перри. Тот поставил чашку на стол и скрестил лапки на груди. Его взгляд был холоден и осуждающ.
— Хм... — Хайнц почесал подбородок. — Да, ты, наверное, снова прав. Это... это слишком злобно. Это не «Злобобро». Это просто зло. А я же теперь придерживаюсь философии «Злобобра»! Нужно что-то... более изящное.
Он на мгновение впал в уныние. Все его старые инстинкты вели его к созданию чего-то откровенно пакостного. Новая бизнес-модель требовала нового мышления. Разочарованный, он подошел к своему столу и взял бокал с кефиром. Он сделал большой глоток, и прохладный, знакомый вкус немного успокоил его мечущийся разум. Его взгляд рассеянно блуждал по лаборатории и остановился на фотографии на стене. На ней был запечатлен тот самый день отца и дочери: его Ванесса и он на американских горках, они смеются и кричат, запачканные лимонадом.
Он вспомнил тот день. Вспомнил искреннюю, чистую радость у себя и Ванессы. Вспомнил то теплое чувство: лицо Ванессы в свете вечерних огней, когда она говорила, что хотела бы чтобы он был «просто папой».
— Подожди-ка... — прошептал он. — Эмоции! Чувства!
Он поставил бокал на стол. В его голове будто произошел взрыв сверхновой.
— Люди всегда хотеть быть счастливыми! — он повернулся к Перри, и его глаза горели. — Они покупать новые вещи, есть вкусную еду, смотреть фильмы — все для того, чтобы почувствовать радость, спокойствие, удовольствие! Но настоящее счастье... оно недолговечно! Оно приходит и уходит! Это идеальный одноразовый продукт!
Он бросился к большой белой доске, которая заменила его старые грифельные чертежные доски. Он схватил маркер и начал быстро, лихорадочно рисовать.
— Я создам дешевый одноразовый арома-стик „Фуфел-Дзен“! — объявил он, рисуя нелепое устройство, похожее на гибрид пластыря и цветка. — Ты клеить его на стену в своей комнате или в офисе! Он выделять особый, абсолютно безопасный, гипоаллергенный состав из концентрированного экстракта «счастья котенка, нашедшего солнечный зайчик» и «спокойствия библиотеки в воскресенье утром»! И три дня в комнате царит аура спокойствия и счастья! Ты продуктивен! Ты мил с окружающими! Ты не хочешь построить гигантского робота, чтобы отомстить своему брату!
Он обвел свой рисунок жирным кругом.
— А потом... через 72 часа... эффект кончается! И твоя жизнь снова становится серой и унылой! И ты бежишь в магазин за новой порцией «Фуфел-Дзена»! Мы подсадить их на хорошее настроение! Мы станем легальными дилерами хорошего настроения!
Он закончил свою речь и, тяжело дыша, посмотрел на Перри. Тот молча допил свой чай, поставил пустую чашку на блюдце, а затем медленно, почти незаметно, кивнул. Один раз.
Для Хайнца это было громче любых оваций.
Едва за Перри-Утконосом закрылась потайная дверь (он ушел, так и не допив чай, — видимо, срочные агентские дела), Хайнц с боевым кличем бросился к своей доске. Энергия била из него ключом. Меланхолия была забыта, стагнация — отменена. У него была новая, гениальная, абсолютно легально-злодейская идея, и он собирался воплотить ее в жизнь с присущим ему размахом.
Чертежи, что рождались под его маркером, были симфонией безумия и гениальности. Это была не просто схема производства ароматических стиков. Это был проект целой экосистемы счастья. Химические формулы для «Фуфел-Дзен», включавшие такие компоненты, как «экстракт утренней росы с четырехлистного клевера» и «синтезированный феромон удовлетворения после удачно решенного кроссворда», соседствовали с архитектурными планами.
И это были не просто планы. Это была поэма. Хайнц проектировал не завод, а храм своей новой философии. Конвейерные ленты, по которым должны были ехать будущие стики, были спроектированы в виде американских горок, с мертвыми петлями и крутыми виражами. «Это наполнить каждый продукт духом веселья и легкого головокружения!» — бормотал он, рисуя очередную спираль. На крыше здания, согласно его замыслу, должна была возвышаться гигантская, стометровая статуя его самого. Он изобразил себя с мудрой и доброй, но в то же время слегка коварной улыбкой, а в руке статуя держала огромный стик «Фуфел-Дзен». Это была не просто статуя — это был гигантский распылитель, который в хорошую погоду должен был окутывать весь Дэнвилл тонким, едва уловимым ароматом спокойствия и счастья. «Бесплатный пробник для всего города! Это гениальный маркетинг!» — восхищался он собственной идеей.
Он рисовал и рисовал, его мир расширялся на белой доске. Он добавлял все новые и новые детали, его амбиции росли с каждой линией.
— Так, — говорил он сам себе, тыча маркером в разные части схемы, — здесь будет цех смешивания, где роботы-миньоны будут танцевать, смешивая ингредиенты, чтобы зарядить их позитивом! Здесь — упаковочный цех, где каждый стик будет упаковываться в коробочку с уникальным, вдохновляющим предсказанием! А здесь — огромный склад готовой продукции, с собственной железной дорогой!..
Он отошел от доски, чтобы оценить масштаб своего творения. Чертеж занимал уже всю стену. И в этот момент до его гениального, но не всегда практичного мозга дошла одна ужасающая, леденящая кровь мысль. Он медленно повернулся к пустому креслу, где недавно сидел Перри.
— Стоп, — сказал он вслух, и его голос дрогнул. — Я, робот и утконос-агент-на-полставки не сможем управлять всем этим. Нам...
Он сглотнул.
— Нам снова нужны работники! Настоящие, живые люди! О, нет!
В его голове тут же раздался бесстрастный голос Джона.
«Для массового производства необходим переход от кустарной сборки к промышленным масштабам. Требуется строительство отдельного производственного объекта и наем квалифицированного персонала. Повторение процедуры, описанной в Главе 6.»
Глава 6. Собеседования. Хайнц содрогнулся вспомнив что там происходило... Перед его глазами тут же всплыла картина: человек в плаще и шляпе, с гигантскими накладными усами, которые постоянно отклеивались. Его собственный брат Роджер, «Боб Робертс», неумело пытавшийся выведать его «коварные» планы. А еще доктор Злобин с его фрикадельками и инфлюенсерша, искавшая любовь в его лаборатории. Это была катастрофа. Унижение. Провал.
Но... что-то было по-другому. Он посмотрел на свой провальный опыт найма, и на этот раз в его глазах была не паника. Он посмотрел на свой бокал с надписью «Лучший Босс в Мире». Он вспомнил гордость на лице Ванессы, восторженные слова Финеса и Ферба. Он больше не был тем жалким, неуверенным в себе злодеем-неудачником. Он был директором своей корпорации. Уважаемым бизнесменом. И он больше не боялся. Ну, почти.
Он решительно стер со лба капельку нервного пота.
— Хорошо, — сказал он пустоте с новой, стальной уверенностью. — В прошлый раз я провалить собеседования. Но в этот раз я подготовился. В этот раз я буду лучшим боссом в мире!
Он сделал паузу, задумавшись.
— Ну, по крайней мере, я предложу печеньки получше. И, может быть, даже по средам.
Обновлено: 20.01.2026