Рон уже начинал жалеть, что согласился на роль «ассистента» в их сделке с Локхартом.
Витрина с наградами сияла так, словно ее полировали домовики, затаившие на весь мир смертельную обиду. Каждый щит, кубок и памятная табличка отражали его веснушчатое лицо – и что он, спрашивается, должен был здесь чистить? Неужели Локхарт просто решил похвастаться своим величием? И там, сияя ярче прочих – ну разумеется, иначе и быть не могло, – висела золотая плашка с изящной гравировкой: Награда «Лучший Сын».
Рон нахмурился, сощурившись. — Ох ты ж… «Лучший сын»? Это еще за что дают?
Он повертел награду в руках. Она была отполирована до такой степени, что вполне могла служить зеркалом. И что странно, выглядела она куда ухоженнее, чем даже Орден Мерлина, Третий Класс, принадлежащий Локхарту.
— О, ты нашел один из моих любимых экспонатов! — Локхарт возник рядом, ослепительно и непринужденно улыбаясь. — Небольшой подарок от моей дорогой матушки. Храню его в безупречном состоянии с тех самых пор.
Рон скептически выгнул бровь. — Вы заботитесь о ней больше, чем о своем Ордене Мерлина.
— Что ж, от Министерства можно получить много медалей, — Локхарт мечтательно вздохнул, смахивая воображаемую пылинку с плашки, — но Награда «Лучший Сын» от матери бывает только одна. Чувства, мистер Уизли. Никогда их не недооценивайте.
Рон фыркнул, бормоча под нос:
— Ага, и бьюсь об заклад, вы ей об этом напоминать тоже не забываете…
— Хм-м?
— Ничего, Профессор!
Локхарт хлопнул в ладоши, придирчиво осматривая Рона с головы до ног. Выражение его лица сменилось с забавления на чистый ужас. — О нет, нет, нет, нет! Ни в коем случае! Мой ученик не может, просто не имеет права показываться на людях в таком… таком… — он неопределенно указал на латаную мантию Рона и поношенный джемпер. — В этом ходячем модном недоразумении!
Рон вспыхнул. — Как будто у меня есть выбор! Маме приходится покупать одежду на всех нас. Мне достается обноски за Перси, ему – за Биллом, а Биллу их, наверное, какой-нибудь покойный волшебник завещал!
На этот раз Локхарт не рассмеялся. Его взгляд смягчился. Он с минуту смотрел на мальчика, а затем негромко произнес:
— Знаешь, я тоже не всегда одевался так, чтобы ослеплять окружающих.
Рон удивленно моргнул. — Правда?
— О, видит небо, нет. — Локхарт прислонился к шкафу и скрестил руки на груди, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Когда я покинул Хогвартс, у меня случился ужасный разлад с семьей. Они не разглядели того блеска, который вот-вот должен был расцвести на глазах у всего мира.
Рон не знал, то ли сочувствовать ему, то ли поражаться тому, как легко Локхарт ухитряется хвалить себя даже посреди печальной истории.
— Я был полукровкой без денег и связей. Никто не хотел брать меня на работу: слишком красив, чтобы меня воспринимали всерьез, слишком неопытен, чтобы доверять. — Он картинно вздохнул. — Я выживал, перебиваясь случайными заработками: чистил котлы, чинил старье в лавке подержанных вещей, даже писал некрологи для «Ежедневного Пророка».
Рон нахмурился. — Вы писали некрологи?
Локхарт поморщился. — Да, пренеприятнейшее занятие. Но! Даже в те мрачные дни я не позволял миру видеть меня оборванцем. Если я не мог позволить себе изысканные мантии, я делал так, чтобы мои собственные выглядели безупречно. Я отрабатывал восстанавливающие чары до тех пор, пока одежда не начинала сиять как новая.
Он выпрямился и снова заулыбался, вернув себе былое обаяние. — И сегодня, мистер Уизли, я передам это бесценное знание тебе!
— Погодите, серьезно? — Не поверил своим ушам Рон.
— Конечно! Снимай мантию.
Рон замялся. — Э-э… прямо здесь?
— Мистер Уизли, магия не для робких! Живо снимай.
Рон нехотя стянул мантию, оставшись в сером форменном джемпере Хогвартс, который выглядел еще плачевнее. Локхарт с изящным росчерком извлек палочку и принялся выписывать в воздухе сложные узоры.
— Смотри внимательно! Репаро Вестиментум!
Нити вспыхнули, сплетаясь плотнее. Потертые края разгладились, тусклая ткань обрела цвет, и черная мантия внезапно стала выглядеть так, будто ее только что сняли с полки в магазине Мадам Малкин.
У Рона отвисла челюсть. — Потрясающе!
— Да, я знаю, — Локхарт улыбнулся, явно довольный собой. — Теперь твоя очередь. Сосредоточься на переплетении нитей. Представь вещь целой и новой. Не дави, просто направляй магию.
Рон направил палочку на рукав джемпера, бормоча заклинание:
— Репаро Вестиментум!
Магия отозвалась короткой вспышкой. Рукав дернулся, цвет стал чуть глубже, но заплатка на локте упрямо осталась на месте.
— Уже лучше! — Подбодрил его Локхарт. — Но ты должен верить в образ совершенства. Магия откликается на уверенность, как и всё в этом мире.
Рон прищурился, закусив губу. — Репаро Вестиментум!
На этот раз края заплатки аккуратно сошлись, и весь джемпер стал выглядеть почти новым. Рон уставился на него, не веря своим глазам. — Ох ты ж… У меня и правда получилось!
— Великолепно! — Локхарт усмехнулся. — Видишь? Хорошая палочка помогает, но именно волшебник раскрывает в ней всё лучшее. Теперь, когда ты будешь выглядеть потрёпанным, ты сможешь привести себя в порядок за считанные секунды. Стиль и самоуважение, мистер Уизли, – вещи обязательные.
Рон неловко хмыкнул. — Спасибо, Профессор. Пожалуй, это урок получше, чем чистка кубков.
— И то верно! Хотя и то, и другое сияет прекрасно, если приложить руку.
Рон закатил глаза, но не смог сдержать улыбку. При всем своем бахвальстве Локхарт иногда мог научить чему-то действительно полезному – и дело было не только во внешнем лоске, хотя Рон никогда бы в этом не признался.
…
Когда Рон покинул кабинет, а его отчищенный джемпер засиял почти так же ярко, как и его ухмылка, в комнате наконец воцарилась тишина. В воздухе витал слабый аромат полироли и пергамента, а огонь в камине догорал, едва слышно потираясь углями.
Локхарт прислонился к краю стола, едва заметно улыбаясь своим мыслям. — Что ж, вышло довольно неплохо, — пробормотал он, поправляя мантию. — Преподавание, наставничество, милосердие… Гилдерой, ты становишься положительно благородным.
Но улыбка дрогнула, когда его взгляд упал на старую Награду «Лучший Сын», тускло поблескивающую в витрине. Долгую минуту он просто смотрел на нее.
Он вспомнил тот день, когда получил ее. Вспомнил, как его мать, Юфимия Локхарт, гордо хлопала в ладоши, и как сияло ее лицо. Она была ведьмой скромной славы, создательницей прелестных бытовых заклинаний и мастерски справлялась с магическими вредителями. Ничего из этого не попало в «Стандартную книгу заклинаний» – ее чары были слишком узкоспециализированными.
И именно эти заклинания стали зерном для его первой книги.
Он закрыл глаза. Память отозвалась резкой болью: вот он, едва закончивший Хогвартс, высокомерный и жаждущий признания. «Мама, людям это понравится! Я посвящу книгу тебе! „Руководство Гилдероя Локхарта по борьбе с домашними вредителями“ – разве не звучит? Я и твое имя вписал, как моего наставника».
Но она отказалась. Сказала, что это неправильно. Что магии, предназначенной для поддержания домашнего уюта, не место в руках карьеристов или на страницах светских журналов. И если он действительно хочет написать книгу, то пусть в ней будут заклинания его собственного изобретения.
Они поссорились – это была их первая настоящая перепалка. Слова, которые нельзя забрать назад. Он выскочил из дома, поклявшись прославить свое имя без ее помощи. И он это сделал.
Вот только когда год спустя он вернулся с цветами в руках и отрепетированными извинениями, ее уже не было. Сердечный приступ всего через месяц после его ухода.
Отец не проронил ни слова. Сестры – обе с такими же голубыми глазами, как у него, но лишенными блеска, – смотрели на него так, словно он был ядом.
«Она извелась из-за тебя, – сказала тогда старшая сестра, и голос ее дрожал от сдерживаемой ярости. – …Ты разбил ей сердце, Гилдерой».
Он тяжело сглотнул, глядя в огонь. Эти слова до сих пор эхом отзывались в душе, подобно проклятию.
Какое-то время он пытался. Пытался всё исправить, писал письма, посылал подарки, но каждый раз, когда он подходил к двери их маленького коттеджа в Йоркшире, она оставалась запертой. В конце концов, гордость взяла верх там, где не справилось горе.
Прошло восемь лет с тех пор, как он видел кого-то из них. Восемь лет аплодисментов, автограф-сессий, наград и фотовспышек – и ни разу он не встретил среди толпы знакомого лица. Разумеется, они бы не пришли. Его отец – магл, сестры – сквибы, и все они из-за него возненавидели мир магии.
Локхарт тяжело опустился в кресло. Его пальцы рассеянно коснулись перьевой ручки на столе. Он подумал о Роне – неловком, бедном, но несломленном, улыбающемся простой радости от починенного джемпера. В этом было что-то почти… чистое.
Матери бы понравился этот мальчик.
От этой мысли в груди болезненно сдавило. Он часто заморгал и выдавил улыбку, которую некому было оценить.
— Эх, сантименты тебе не к лицу, Гилдерой, — пробормотал он, выравнивая стопку пергамента на столе, пока края не сошлись идеально. — Лучше сосредоточиться на настоящем. Прошлое только множит морщины.
И все же, готовясь ко сну в ту ночь, он коснулся рукой маленькой фотографии в рамке, спрятанной за кипой собственных портретов. С нее улыбалась ведьма с добрыми глазами, обнимая за плечи совсем еще молодого, далеко не такого блестящего Гилдероя.
Он помедлил, а затем осторожно перевернул рамку лицом вниз.
— Доброй ночи, мама, — прошептал он.
Огонь в камине едва слышно треснул в ответ.
…
Обновлено: 02.02.2026