Поезд, шипя паром, прибыл на центральный вокзал Белгора. Суета здесь была иной, чем в Анклаве — более архаичной, голосистой, пахнущей не озоном и сталью, а конским навозом, жареным мясом и человеческим потом. После прощальных кивков с Фрией, которая растворилась в толпе по своим «другим планам», пятёрка разделилась.
Лейра, с футляром за спиной, направилась к старой городской арене — массивному каменному овалу у восточной стены. Её сопровождали Аранион, Фирель, Силь и Боргард. Путь лежал через оживлённые торговые ряды, которые в преддверии турнира ломились от зевак, бродячих торговцев амулетами и менял, предлагавших «выгодные» ставки на бойцов.
Сама арена уже была окружена ажиотажем. У входа для участников выстроилась очередь из желающих зарегистрироваться. Лейра заняла место, её спутники остались в стороне, наблюдая.
А наблюдать было на что. Среди претендентов мелькали фигуры, от которых веяло опасностью. Вот широкоплечий человек в шрамах и потёртой, но качественной кольчуге, небрежно вертящий двуручник, как трость. Вот пара эльфов-близнецов с длинными, изящными клинками, двигающихся в идеальной синхронности. Гном в искусно сделанной латной перчатке, методично разминающий кисть. Бродячий воин из далёких степей с изогнутым ятаганом.
«Ну, что, Лейра, — сказала Фирель, прищурившись, — конкуренция покруче наших учебных спаррингов. Смотри, вон тот шрамник — он, кажется, даже мыться раз в месяц забывает, зато как рубит… по воздуху судя.»
Аранион изучал их не как бойцов, а как тактические единицы. «Эльфы — слабое место в разрыве синхрона. Гном — упор на мощь, но манёвренность низкая. Степняк — непредсказуемая атака, но защита хромает.»
Силь молчала, но её взгляд скользил не по оружию, а по лицам. Она видела в них не противников, а скопление эмоций: тщеславие, страх, жажду золота, пустоту наёмников. Это зрелище было для неё тягостным.
Зарегистрировавшись и получив номер (47-й), Лейра вернулась к друзьям. Теперь нужно было найти место для ночлега и дождаться завтрашнего дня — первого тура.
По пути в знакомую таверну «Горный Утёс» Боргард не смог удержаться. Он шёл рядом с Лейрой, размахивая кошельком, в котором звенело их общее, сэкономленное за три года жалование.
Боргард: «Так, слушай сюда, лесная тень. Я тут пока ты в очереди стояла, кое-что обдумал. Вон, видишь ту контору?» Он кивнул на ярко раскрашенную лавку, у которой толпились самые азартные зрители. «Я поставил. Всю нашу казну. На тебя. Под очень вкусные коэффициенты, потому что ты тут никто, без имени, из каких-то «Стражей».»
Он сделал драматическую паузу, глядя на Лейру, которая остановилась и медленно повернула к нему голову.
Боргард: «И вот какое дело. Если ты, не дай боги, проиграешь в первом же кругу, и я просажу наши кровные… — он наклонился ближе, — …то твоя задолженность перед нашим славным коллективом составит ровно одну бочку. Не кружку. Не жбан. Бочку. Самого лучшего, тройного выдержки, эля в этом городе. И будешь ты его нам таскать и наливать до последнего дня нашего отпуска. Всё честно?»
В его глазах прыгали озорные огоньки, но за этой шуткой стояла непоколебимая, грубая вера в неё. Он не ставил бы все их деньги, если бы не был уверен. Это был его способ сказать «я в тебя верю» — через абсурдную угрозу кабального пивного рабства.
Фирель фыркнула: «Только ты мог провернуть аферу, в которой мы все рискуем остаться без гроша, а главный заложник — проигравший боец.»
Аранион лишь покачал головой, но в углу его рта дрогнула улыбка.
Лейра смотрела на Боргарда несколько секунд, её лицо оставалось невозмутимым. Потом она очень тихо, но отчётливо произнесла:
«Значит,проигрывать нельзя. Потому что эль я таскать не буду. А бочку… бочку мы выпьем вместе. После победы.»
Она развернулась и пошла дальше к таверне, оставив Боргарда с широкой, довольной улыбкой на лице.
«Вот это наш боец!» — прогремел он, догоняя её. — «Слышали? Бочку на победу! Теперь у меня есть и материальный, и духовный стимул за тебя болеть!»
Они зашли в знакомый шумный зал, где их уже ждал ужин и тревожное, сладкое ожидание завтрашнего дня. На кону было уже не просто личное признание Лейры. На кону была их общая казна и её честь, измеряемая в бочках эля. И это, как ни странно, добавляло ей решимости. Теперь она сражалась не только за себя. Она сражалась за то, чтобы не стать пожизненным официантом для своих же друзей. А это, как понимала она с её сухим чувством юмора, был один из самых весомых мотивов не опускать клинки.
Обновлено: 08.04.2026