После схватки с Мурадом Ганвест стал тише воды, ниже травы. Он больше не искал конфликтов, не пытался качать права и даже перестал огрызаться на замечания тети Айшат. Его тело болело, но гордость болела еще сильнее. Унижение оказалось мощным успокоительным. Он превратился в идеального заключенного: молчаливого, исполнительного и почти невидимого.
Мага, казалось, оценил эту перемену. Он перестал давать ему самые грязные и тяжелые задания. Больше никаких овчарен и бесконечных картофельных полей. Наступил период относительного затишья, который Ганвест воспринял как передышку перед новой экзекуцией.
И она не заставила себя ждать. Однажды утром Мага подозвал его к себе.
– Сегодня пойдешь на дальнее пастбище, – сказал он. – С Мусой.
– С кем? – не понял Ганвест.
– Муса. Пастух. Он старый, ему помощь нужна. Овец отгоните, день посидите, вечером вернетесь. Работа непыльная.
«Непыльная работа». Эта фраза в устах Маги звучала подозрительно. Ганвест приготовился к худшему.
У околицы аула его ждал Муса. Это был маленький, высохший до состояния мумии старик, одетый в столетнюю овчинную безрукавку и огромную папаху, из-под которой торчали уши, похожие на два высохших абрикоса. Лицо его было покрыто такой густой сеткой морщин, что казалось, будто он улыбается и плачет одновременно. Он держал в руках длинный посох и молча смотрел на Ганвеста своими выцветшими, но на удивление зоркими глазами.
Рядом с ним, деловито помахивая хвостом, сидела собака. Огромная, лохматая, похожая на ожившую копну сена с зубами. Кавказская овчарка. Она посмотрела на Ганвеста так, будто решала, с какой ноги начать его есть.
– Салам, – проскрипел старик. – Тебя, значит, Русланом звать?
– Ганвест, – по инерции ответил Руслан.
Старик крякнул.
– Чудное имя. Собачье, что ли? Мою вот Барсом зовут. Пойдем, Ган… как тебя там. Овцы ждать не любят.
Они погнали отару – голов сто, не меньше – вверх по склону. Работа действительно оказалась непыльной. Всю основную работу делал Барс. Он носился вокруг отары, как заведенный, лаял, рычал, покусывал отстающих, собирая овец в плотную, блеющую массу. Муса шел впереди, опираясь на посох, и время от времени издавал какие-то гортанные звуки, понятные, видимо, только собаке и овцам. Роль Ганвеста сводилась к тому, чтобы просто идти сзади и не мешать.
Через пару часов они поднялись на широкое, покрытое сочной травой плато. С одной стороны оно обрывалось в пропасть, с другой – упиралось в скалистый гребень. Вид отсюда открывался такой, что у Ганвеста перехватило дыхание. Аул внизу казался игрушечным. Горы вокруг стояли молчаливыми, седыми великанами. Тишина была абсолютной, нарушаемая лишь блеянием овец и свистом ветра.
– Располагайся, – сказал Муса, садясь на большой плоский камень. – Теперь наша работа – сидеть. И смотреть.
Овцы разбрелись по пастбищу, жадно щипая траву. Барс улегся у ног хозяина, положив огромную голову ему на колени, но уши его при этом нервно подрагивали, улавливая каждый шорох.
Ганвест сел поодаль. Сначала ему было скучно. Потом еще скучнее. Время тянулось, как патока. Солнце поднималось все выше. Он смотрел на овец, на горы, на старика. Муса сидел абсолютно неподвижно, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за горизонт. Казалось, он не просто смотрит, а слушает горы, ведет с ними какой-то свой, безмолвный диалог.
Ганвесту стало не по себе. Ему, человеку, чей мозг привык обрабатывать гигабайты информации в минуту, было физически больно находиться в этой пустоте. Ему захотелось заговорить. Просто чтобы нарушить эту оглушающую тишину.
– Дед, а… о чем вы думаете? – спросил он, сам удивившись своему вопросу.
Муса медленно повернул к нему голову.
– Я не думаю, – ответил он. – Я смотрю. Это разные вещи. Когда думаешь, ты внутри своей головы. А когда смотришь, ты везде.
Ганвест ничего не понял, но на всякий случай кивнул.
– Тяжелая, наверное, у вас работа, – предпринял он новую попытку. – Каждый день одно и то же. Скучно, наверное.
Муса усмехнулся одними глазами.
– Скучно тому, кто смотрит, а не видит. Вот ты что видишь?
– Ну… овец. Траву. Горы.
– А я вижу, что вон та, с черным пятном на боку, захромала. Значит, камень в копыто попал, надо будет к вечеру вытащить. Вижу, что трава на том склоне горчит, они ее обходят. Значит, скоро дождь будет. Вижу, что вон тот молодой баран, самый глупый, опять к обрыву полез. Значит, сейчас Барсу придется ему объяснить, что он не прав.
Не успел он договорить, как Барс, будто услышав его мысли, сорвался с места, молнией пронесся через все стадо и, грозно рыча, отогнал глупого барана от края пропасти.
– У вас с ним что, телепатия? – изумился Ганвест.
– Нет. У нас с ним одна работа, – просто ответил Муса. – А ты, городской, слишком много говоришь. Ты лучше слушай.
И они снова замолчали. Ганвест попытался последовать совету старика. Он перестал думать и начал просто смотреть и слушать. И постепенно он начал различать. Блеяние овец было не просто шумом. Оно было разным. Тревожным, когда над ними пролетел орел. Довольным, когда они находили особенно сочный пучок травы. Он услышал, как гудит ветер в скалах, как шуршит ящерица в камнях, как где-то далеко внизу шумит река. Мир, который казался ему пустым и молчаливым, оказался наполненным тысячами звуков и знаков.
Время перестало тянуться. Оно просто исчезло.
Когда солнце начало клониться к закату, Муса достал из своего мешка лепешку, кусок сыра и луковицу. Он разломил лепешку и половину протянул Ганвесту. Это был обед и ужин в одном лице. И Ганвесту он показался вкуснее любого ресторанного блюда.
Именно в этот момент идиллию нарушил тот самый молодой и глупый баран. Видимо, наставления Барса на него не подействовали. Воспользовавшись тем, что собака была занята костью, он снова упрямо потрусил к краю обрыва. Но на этот раз он зашел слишком далеко. Земля под его копытами осыпалась, и он, отчаянно заблеяв, соскользнул вниз и исчез из виду.
Все произошло в одно мгновение.
Муса вскочил, подбежал к краю. Ганвест за ним.
Метрах в пяти ниже по склону, на узком, едва заметном уступе, стоял баран. Он прижался к скале и дрожал всем телом. Один неверный шаг – и он бы улетел в пропасть.
– Вот идиот, – выдохнул Ганвест.
– Не идиот, – спокойно сказал Муса. – Просто любопытный. Самое опасное качество в горах.
Ситуация была патовой. Спуститься к нему было почти невозможно. Склон был почти отвесным.
– Что делать будем? – спросил Ганвест.
– Ждать, – сказал Муса. – Может, сам выберется.
Но баран не двигался. Он был парализован страхом.
– Надо его вытащить, – сказал Ганвест, сам не зная, зачем. Ему было наплевать на этого барана. Но он видел, как переживает старик.
– Как? У нас и веревки нет.
И тут Ганвест увидел расщелину, уходившую вниз метрах в десяти от них. Она была узкой, но по ней, теоретически, можно было спуститься на уровень уступа.
– Я полезу, – сказал он, не успев подумать.
Муса посмотрел на него. Взгляд его был долгим и серьезным.
– Ты упадешь.
– Я попробую.
Это было безумие. Абсолютное. Он, человек, который боялся высоты даже на балконе двадцатого этажа, собрался лезть в пропасть. Но он смотрел на дрожащего барана, на встревоженное лицо старика, и понимал, что не может просто стоять и смотреть. Его унижение после драки с Мурадом, его молчаливая работа, его первый вкус настоящего хинкала, его разговор с этим стариком – все это сплелось в один тугой узел и толкнуло его вперед.
Он начал спускаться. Камни осыпались из-под его кроссовок. Он цеплялся за выступы, за корни колючего кустарника. Его руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Он не смотрел вниз. Он смотрел только на стену перед собой.
Это было долго. Это было страшно. Но он спустился. Он оказался на одном уступе с бараном.
Животное шарахнулось от него, еще плотнее прижимаясь к скале.
– Тихо, тихо, дурачок, – зашептал Ганвест. – Я тебе помочь хочу.
Он медленно, чтобы не напугать, приблизился к нему. Снял с себя свою дорогую, брендовую олимпийку, накинул ему на голову, чтобы он не видел пропасти, и, обхватив его за шею, начал медленно толкать его в сторону расщелины, по которой спустился.
Баран упирался, но шел.
Обратный путь был еще сложнее. Нужно было одновременно и карабкаться самому, и подталкивать перед собой упрямое, тяжелое животное.
Когда его голова показалась над краем обрыва, он увидел, что Муса не один. Рядом с ним стоял Мага. Как он здесь оказался, было непонятно. Видимо, старик как-то умудрился подать сигнал.
Мага молча протянул ему руку. Крепкую, как камень. И вытащил его наверх.
Ганвест лежал на траве, грязный, в царапинах, и тяжело дышал. Баран, освободившись от олимпийки, отбежал в сторону и тут же принялся щипать траву, как ни в чем не бывало.
Муса подошел и положил свою сухую, морщинистую руку ему на плечо.
– Спасибо, сынок, – сказал он. – Ты сегодня не просто барана спас. Ты, кажется, себя нашел.
Мага ничего не сказал. Он просто смотрел на Ганвеста. И впервые в его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Было что-то другое. Что-то, похожее на уважение.
Вечером, когда они, грязные и уставшие, сидели за столом, Мага вдруг достал из шкафа запыленную бутылку.
– Коньяк, – сказал он, наливая в три маленькие стопки. – Дербентский. Отец хранил для особого случая.
Он поднял свою стопку.
– За пастухов, – сказал он и посмотрел на Ганвеста.
Они выпили. Коньяк обжег горло. Ганвест сидел, оглушенный событиями дня, и ничего не понимал. Его никто не похвалил. Ему никто не пожал руку. Но эта молчаливая стопка коньяка, выпитая вместе с Магой, была для него дороже всех оваций и золотых дисков.
Он сегодня чуть не погиб из-за глупого барана. Но он чувствовал себя так, будто совершил самый важный поступок в своей жизни. Он еще не понимал, что, но что-то в нем сдвинулось. Он перестал падать. Он начал подниматься.
Обновлено: 23.01.2026