Лу Янь была загнана им в угол, шаг за шагом, её гордость и самоуважение больше не могли поддерживать её.
Слёзы, как порванные нитки бус, невозможно было удержать. До прошлого месяца она была уверена, что они с Цзян Чэнъи восемь лет назад попали в огромную ловушку. К этому моменту, столкнувшись с его вопросительным взглядом, она прекрасно понимала, что ему нужно именно чёткое заявление, а не какой-нибудь двусмысленный ответ.
Он уставился на неё, пристально, молча, всё ещё ожидая ответа.
Сквозь туман своих слез она увидела в его глазах два маленьких горящих язычка пламени, ярких и яростных, прожигающих прямо до глубины её сердца.
Она не могла придумать ни одной причины для колебаний, поэтому, задыхаясь, положила одну руку ему на щеку и сказала так чётко, как только могла:
— Цзян Чэнъи, я не могу забыть тебя...
Её слова всё ещё не были закончены, но его поцелуй жадно заклеймил её губы, как будто он ждал долгое время, едва сдерживаясь, неистовый, не в силах дождаться, чтобы поглотить её.
Она застонала, слёзы не останавливались, наоборот их стало ещё больше, но отвечала ему изо всех сил.
Воспоминания пронеслись перед её глазами, и даже спустя несколько лет они всё ещё вызывали у неё чувство горечи.
Её госпитализировали, он, получив новости ночью, помчался в больницу из пригорода, чтобы увидеть возлюбленную.
Было семь утра, меньше четырёх часов после того, как её отвезли в больницу.
Её мать и Тан Цзе находились у её постели, лекарства уже были введены, но жар не спадал.
Её веки были настолько опухшими, что даже при попытке их открыть, девушка могла только щурится.
Врачи осматривали её у кровати, и она слышала, как они обсуждали, какие анализы им придётся сделать. Из их разговоров она поняла, что с функцией почек у неё серьёзные проблемы и что ей даже выдали предписание о серьёзном заболевании.
Тогда она узнала, что внешний мир может не только разрушить силу воли человека, но и быстро сокрушить здоровое тело восемнадцатилетней девушки.
После того как слезы высохли, её захлестнуло холодное онемение. Всего за один день её словно поджарили на сковородке, и тело, и разум отказали ей, и теперь в постели лежала просто оболочка, её душа впала в оцепенение.
Дэн Мань мертва. Подруга, которая была жива несколько дней назад, теперь превратилась в хладный труп. Её тело отражало ненависть. Сердечный страх и раскаяние в десять тысяч раз сильнее физических страданий, а самое мучительное, что Лу Янь не могла оправдаться. А при осознании того, что она очень больна, на самом деле испытала слабое чувство облегчения.
Врачи всё ещё говорили, а она пыталась свернуться калачиком, утопить сознание во тьме, не видеть света, не слышать звуков, не прикасаться ни к чему из внешнего мира, как будто это убережёт её от холодной, жёсткой реальности.
Затем она услышала, как он пришёл, его голос был очень встревоженным, но он сохранил свою вежливость и разговаривал с её матерью.
Сначала мать выглядела удивлённой, но после нескольких слов отстранённость и пристальное внимание в её голосе неуловимо изменились.
Она тысячу раз представляла себе это раньше, но никогда не думала, что её роман с Цзян Чэнъи откроется матери таким неожиданным образом. Она слышала, что мама не обижается на Цзян Чэнъи, и если в прошлом она была бы горда и счастлива, то сейчас чувствовала себя вдвойне мучительно.
После этого он приходил каждый день, был с ней с утра до вечера, но она держала глаза закрытыми, не желая или не смея смотреть ему в глаза.
Из-за своей болезни она выглядела очень некрасиво, Тан Цзе, чтобы развеселить её, вытирала лицо, говорив при этом, что её лицо распухло, превратившись в маленький толстый белый колобок.
Несмотря на это, пока в палате никого не было, он всегда нежно поднимал волосы с её лба, без малейшего презрения опуская голову, чтобы поцеловать её. Каждый раз, когда он это делал, у неё щипало в носу, и ей приходилось цепляться пальцами за простыни, чтобы не дать слезам скатиться по лицу.
Когда она бодрствовала, всё было хорошо, но стоило ей заснуть, как она видела Дэн Мань, стоящую рядом с её кроватью, промокшую насквозь, а иногда даже находящуюся позади Цзян Чэнъи. Её глаза, такие же странные, как плавающие в ночной темноте огоньки свечей, заставляли её чувствовать, словно она вот-вот потеряет свою душу.
Она просыпалась бесчисленное количество раз, обливаясь потом, ища объятия своей матери, слёзы текли и высыхали, высыхали и текли, её боль была так велика, что она могла только кричать в глубине своего сердца: она готова заплатить любую цену, лишь бы Дэн Мань вернулась целой и невредимой, лишь бы всё стало как прежде.
После полумесячного пребывания в больнице она наконец-то оказалась вне опасности, а в день возвращения домой всё ещё была оцепеневшей и равнодушной, как марионетка.
Все думали, что она такая из-за двойного удара — несчастного случая с её подругой и страха опознания тело, — только она сама в глубине души знала, что за два дня до несчастного случая с Дэн Мань между ними произошло на самом деле.
Когда она вернулась домой, отец, опасаясь, что мать не сможет заботиться о ней в одиночку, оплатил услуги сиделки. Она целыми днями оставалась в постели, намертво отрезав все контакты с внешним миром.
Постепенно она смогла двигаться и иногда, когда в комнате никого не было, садилась на край кровати, подолгу глядя в окно.
Летом дни всегда были длинными, раздавались звуки цикад и шум накатывавших волн, но когда она смотрела в окно с зеленью, то чувствовала холод, душераздирающий холод.
Летние каникулы подходили к концу, и все, включая её, переходили к следующему этапу своей жизни. Кроме Дэн Мань, которая увяла, как свежая зелёная ветка, сломанная человеческими руками. В ближайшие дни они будут двигаться вперёд, но Дэн Мань навсегда останется на дне тёмной реки, без света и будущего.
Когда она думала об этом, слёзы тихо катились по её щекам.
Она не осмеливалась слушать все подробности похорон Дэн Мань, не могла смотреть в глаза родителям подруги, которые сходили с ума от горя и даже ступить хоть одной нагой в свою альма-матер, в которой, конечно же, был Цзян Чэнъи. По её мнению, каждый может оплакивать и грустить сколько угодно, но она не подходит для этого.
В течение многих дней Цзян Чэнъи приходил к ней, но она его не видела. Когда парень звонил ей, она не отвечала.
В её сердце царил хаос, она не знала, как встретиться с ним взглядом. Всё, что знала, так это то, что с тех пор, как умерла Дэн Мань, над её головой нависла огромная и холодная тень. Сладость и надежда, которые она почувствовала, когда впервые услышала его имя, исчезли, осталось только беспомощность и паника.
Однажды вечером, когда мать ещё не вернулась из больницы с лекарствами, она, зная, что Цзян Чэнъи ждёт её внизу, почувствовала, что больше не может быть такой пассивной по отношению к нему, поэтому надела пальто и спустилась по лестнице с помощью сиделки.
Он ждал её под тенью дерева, сильно похудевший, и когда он увидел, что она наконец-то вышла к нему, в его глазах появился странный блеск.
Её сердце почему-то смягчилось, особенно при виде его давно забытой улыбки, её и без того нетвёрдая решимость разбилась на кусочки. Она попыталась подойти к нему с комком в горле, но это оказалось не так просто, как она думала. Всего через два шага её ноги, казалось, сковали кандалы, и она не могла сделать ни шагу, и, что ещё более абсурдно, не осмеливалась посмотреть ему за спину, боясь, что мельком увидит в тёмном углу призрака, который разобьёт ей сердце и напугает.
В конце концов, она услышала, как в панике и отчаянии говорит ему:
— Ты мне больше не нравишься, давай расстанемся.
Его улыбка застыла, и он уставился на неё с вопросом:
— Что ты сказала?
Её голос звучал очень медленно, она произносила очень чётко каждое слово. Каждый раз, когда она произносила слово, плоть на её сердце, казалось, срезали ножом, и в сердце пульсировала пронзительная боль:
— Я сказала, что очень несчастлива с тобой, давай расстанемся.
* * *
Его поцелуи были как искры, воспламеняющие всё вокруг, Лу Янь затуманено охватила его руками и прильнула к нему, не отрываясь от поцелуя, они добрались до двери его спальни.
Он тяжело дышал и, положив одну руку ей на талию, открыл за ней дверь, а когда вошёл внутрь, они вдвоём упали на кровать.
Её сердце уже пылало, поцелуев ей было недостаточно, она хотела его, хотела прикоснуться к нему, поэтому она подняла руку и попыталась расстегнуть его рубашку. Но одна её рука была прикована к нему наручниками, а вторая, хоть и свободная, периодически блокировалась им и не могла попасть туда, куда ей хотелось.
Она хотела, чтобы он расстегнул наручники, но он явно этого не понимал, она чувствовала, что это нечестно, и когда он отпустил её губы и начал исследовать шею, спускаясь поцелуями, она, задыхаясь, протестовала:
— Цзян Чэнъи, расстегни наручники, я хочу...
— Чего ты хочешь? — его голос был хриплым, и он прижал её к кровати, используя скованную наручниками руку, чтобы закинуть обе её руки за голову, а другой рукой начал нетерпеливо раздевать её.
Прежде чем она успела вывернуться, как извивающаяся рыба, он опустил голову и обхватил губами то, что уж давно хотел «попробовать».
Обновлено: 02.02.2026