Глава 45 — Эпилог 1.1. Последние аккорды

Вступление Нити кукловода Мой мир был серым столько, сколько себя помню. У меня нередко возникали затруднения такие бытовые задачи, как выбор спелых фруктов, выбор одежды, выбор поздравительных цветов, выбор книг и прочего. Я не был дальтоником, вовсе нет, — даже напротив, я видел все цвета исправно, как неотъемлемую часть вселенной. Верно, факт заключался совершенно в другом… Я видел цвета, но не видел в них смысла. Зачем мне знать цвет фруктов, если дома мне всё равно запрещают есть что-либо сладкое? Красное яблоко, зелёное или жёлтое — неважно; я чётко помню, что первое попробовал в детском саду — оно было кислое-прекислое. Зачем мне выбирать одежду, когда их цветовая палитра достаточно бедна? Все наряды строгие, деловые, а их количество чрезвычайно скудно. Зачем мне знать цвет цветов, если я никогда и никому их не подарю — ни учителю, ни матери? Хотя мне каждый раз хотелось, нет, я этого искренне желал, даже нуждался; до сих пор я никому и никогда не дарил цветы. Интересно, каково это? Не уверен, что мне посчастливиться узнать это в скором времени. Зачем мне выбирать книгу, зачем обращать внимание на её цвет, зачем вообще в принципе обращать на неё внимания, если мне никогда её не приобрести? Зачастую все книги в моём наличии — это либо те, что отдала мне Юи; либо те, что я нашёл; либо те, что самостоятельно купил. Последнее начало происходить лишь в старших классах. Ничего своего… Вечная изоляция, отторжение… В этом мирке цвета теряют всяческий смысл… Именно поэтому, когда я касаюсь ручки входной двери, я чувствую леденящий холод. Я отворяю дверь и вижу неизменную палитру — серую, как и всё прочее по ту сторону двери: ковёр в прихожей, комод, паркет, потолок, лестница, диван, стол, стулья, кухонные приборы, телевизор, шторы, занавески, фотографии, моя комната или чья бы то ни было ещё, вид из окна — даже он теряет свой окрас. В моей комнате, как обычно, ничего лишнего — строжайший минимализм: морские обои, пушистый ковёр, кровать, шкаф для одежды, шкаф для учебных книг, письменный стол, настольная лампа, минимально допустимое количество письменных принадлежностей. Ничего более. Никаких игрушек, раскрасок, акварели, манги, игровых дисков, ноутбуков, компьютеров, консолей и прочего. Никакой нежности, любви, заботы, внимания. Совершенно никакой. Это была комната, по приходу в которую хотелось умереть. По причине этого, я нередко чувствовал зависть и ревность к тем, кто всем этим обладал, в том числе и к своей сестрёнке Юи. Точнее, в большинстве своём именно к ней. Многие бы сказали: «Не жалуйся, у кого-то условия и того хуже», однако тогда позвольте мне задать вопрос, что лучше: любящая семья или одинокая ухоженная комната? Что лучше на Ваш взгляд? Если же комната, то это лишь на ближайший один год. Уверяю, по его завершению Ваше мнение бы круто изменилось. Зачастую я возвращался домой ближе к ночи. Потому что находиться дома было извечно некомфортно, гадко, жутко, — это тоскливо-беспокойное чувство страха восходило откуда-то из низов моего сердца. Оно вызывало внутреннее отторжение, даже отвращение. Знакомо ли Вам чувство собственной бесполезности, неважности, ненадобности, бессмысленности, никчёмности? Словно бы Вы явились на свет, но теперь и сами прекрасно знаете, что пользы от Вас не больше, чем от навозной мухи. Словно бы до Вас, наконец, дошло, что не столь Вы и незаменимы; что не столь Вы необходимы, как казалось прежде; что не столь сильно в Вас нуждаются, как об этом говорят; что умри Вы и ничего не изменилось бы — просто Ваша комната была бы пуста до поры, до времени, а затем на смену Вам пришёл бы другой никчёмный человек, и ему бы очень повезло, если бы он всего на один процент, но был полезней Вас. Знакомо ли Вам это чувство?  Эти игрушки были лишены цвета, как и люди, с которыми я прежде был знаком. Эта комната была лишена цвета, как и падающий снег за окном. Этот год был лишён цвета, как и каждый прочий. Я сижу в комнате, цвет обоев которой на несколько порядков ярче моих, но это не так важно, ведь их цвет всё также неизменно серый. В руках моих маленькие человечки, под ногами дом, машина и много разных других деталей — это конструктор лего, но не мой. Я беру одного бесцветного лего-человечка-девушку, говорю с ней за другого, менее заметного человечка, в чём-то убеждаю. Убеждённая в моей речи девушка убеждает мужчину-человечка — тот, очарованный её внешностью и обаянием, прислушиваются к просьбе, караулит другого человечка перед домом, а потом, когда последний неторопливо идёт по пешеходной дорожке… толкает его на дорогу, под машину. Владельца дома сбивает несущийся на скорости 60 км/ч автомобиль, заставляя того, зависнув в воздухе, отлететь на несколько приличных метров. И вот, стекает пластилиновая кровь, брызги во все стороны, в каплях испачкана машина, даже бампер отвалился. Неприятель умирает, даже не успев ничего понять; даже не успев подумать, откуда вернулся бумеранг; даже не успев предположить, кто за всем в ответе. Совершившего преступление садят в тюрьму, подговорившую подвели к ответственности, надоумившего последнюю — не обнаружили. Пока преступника обвиняли в суде, кукловод неторопливо попивал чёрный кофе у себя дома. — Иногда я думаю… что мне бы хотелось поступить подобным образом со своими одноклассниками. — Убить так, чтобы не оставить и следа? Так, чтобы на тебя даже не подумали? — с любопытством спросила сестра, наблюдающая за моей игрой. — Да, наверное, — подтвердил я неопределённо. — Как считаешь: правильно ли так поступать? — Правильно ли манипулировать? — И это в том числе. Юи кротко замолчала — видно, призадумалась. Мы сидели в полной тишине. Вслед за тем сестра поднялась с места, настроила банкетку, села за пианино и коротко поинтересовалась: — Чего бы ты хотел послушать? Мой вопрос повис воздухе, однако это не имело значения. Косясь на французский роман Шодерло де Лакло «Опасные связи», лежащий на полке сестры, я предложил: — Как насчёт «Colorblind»? — Интересный выбор. — Подстать настроению, — проговорил я, взойдя на кровать Юи, после чего открыл окно и выглянул наружу. На улице стояла поздняя ночь. Можно было увидеть только уголки крыш домов, далёкие высотки и горящие окна, свет фар проезжающих машин, свечение фонарных столбов, чёрные провода телефонных столбов, сияние заледенелых луж, отражение в них луны, падающие с неба молочные хлопья, а также клубки пара исходящие из моего рта. Снежинки падали чрезвычайно медленно, неподвижно: в тот день ветра не было. Это была тёплая зима — зима пятого класса младшей школы. Неспешно приближалось Рождество. Вдруг зазвучали ноты — по моей спине прошёлся лёгкий ток, затем озноб, следом пробежали востроногие мурашки. Казалось, эта мелодия меня чем-то глубоко тронула, — я наслаждался звуком. Эта музыка была усладой для ушей. — Ты уже решила с чем выступишь на Рождество? — поинтересовался я, не отрывая глаз от тёмных улиц. Дело в том, что её попросили выступить с несколькими номерами в школе на рождественском мероприятии. Некоторые номера были заранее определены драмкружком и преподавателями, но существовала и свобода выбора. Только было необходимо, чтобы композицию утвердил куратор. — Не знаю… Можно будет сыграть «Clair de lune» Клода Дебюсси, или «Gnossienne No. 1» Эрика Сати, или, быть может, «Nocturne No. 20 in C♯ minor» Фридерика Шопена? Ох! Или же мне стоит сыграть «Für Elise» Людвига ван Бетховена? Уверена, у них всех челюсти поотпадывают! — Полагаю, их шокирует исполнение любой из этих композиций… — Хи-хи… Что правда, то правда. Юи была чрезвычайно талантливым исполнителем. Я мог бы слушать её игру бесконечно. Если представить, что существует только её комната, а также этот пресловутый, мрачный вид из окна, то её музыка — это величайшая награда, которая может только быть в этом заточении. Если бы мне предолжили выбрать между исполнением Юи и всем миром, то я бы определённо выбрал исполнение сестры. Она вкладывала очень много чувств в каждое нажатие клавиш — это и любовь, и частичка злобы, даже гнев, немножечко тоски, печали, грусти, даже скорби, но затем всё это смешивалось и растворялось в заключение. Словно бы у этих эмоций не было своего логического завершения. Словно бы они открыли дверь, но не ушли. Я поднимаю взгляд на звёздное небо, и одна холодная пушинка падает мне на нос, затем ещё одна на щеку, веко, рот — и тут же тают, не оставляя и следа. В подтверждение этого аккорд сменяется аккордом, высокая нота сменяется нотой пониже, и ни одной фальшивой. До того чувственна была игра, что от каждого аккорда могло буквально передёрнуть. А мелодия все не умолкает, все глубже вонзается мне в душу, как острие, все выше, однако вместе с тем стремится замолчать — замолчать в эхе последнего нажатия. Я оборачиваюсь и наблюдаю за сестрой, я вижу: её тело двигается в такт музыки; пальцы изящно поднимаются вверх и опускаются на клавиши — чёрные, белые; голова, а также позвоночник стремятся угнаться вслед за руками, вслед за каждым пальцем — они качаются на нотных струнах, точно на качели; её волосы вздымаются, подпрыгивают, пляшут, иногда плывут, летают — полнятся грациозностью и элегантностью каждого движения, они словно бы живут отдельно — живут в бесконечном танце; ноги нажимают на педали — и каждая из трёх выполняет исключительно свою функцию: правая удлиняет звук, средняя заглушает все звуки за исключением одной нажатой ноты, а левая — изменяет звук или же его ослабляет. Вот пот. Горячий пот. Пот течёт по шее Юи. В конце шейного отдела он собирается в слизкую змею, затем ползёт вниз по позвоночнику, замирает в районе пояснице и, закутываясь в ткань футболки, прячется в тенях. Сегодня Юи очень много тренируются, даже больше чем обычно. Исходя из этого, я мог судить, что даже у неё — человека чрезвычайно невозмутимого и хладнокровного — приближающееся мероприятие вызывает толику беспокойства, напряжения. Неужели она немножечко волнуется? — Братик, ты же придёшь на моё выступление? — спросила она, улыбаясь, но не открывая глаз. Судя по всему, она вошла во вкус. — Разумеется, приду, — заверил я. — Как я могу пропустить игру моей любимой сестрёнки? — Правда?! — она открыла глаза. — Ура-а-а-а! Однако… В Рождество, в день проведения мероприятия, в день выступления моей сестры, я… не появился в зале. В тот день парни из моего класса захотели надо мной подшутить и, сговорившись с одной девчонкой, заманили меня в школьный спортзал, после чего закрыли в комнате с инвентарём. Просто так сложилось. Какова цена слов «Просто так сложилось»? Насколько она велика? Стоит ли она больше, чем улыбка Юи? Так или иначе, прошло много времени, прежде чем меня, наконец, нашли; прежде чем кто-то услышал, как я истошно ломлюсь в дверь. Однако это уже совсем другая история. — Как всегда прекрасна… Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Точно клавиши — весь мир состоит из палитры двух цветов, и образует новый лишь только при смешении. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий и фиолетовый — только в этой комнате мир обретает краски. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Каждый цвет, как ни крути, обладает звуком. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Каждый цвет, определённо, наделён какой-нибудь эмоцией. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Каждый собранный аккорд составляет композицию. Чёрный. Белый. Снова чёрный. Снова белый. Всё, что происходит вне этой комнаты, теряется в значении. Чёрный. Белый. Нота тянется, рассеивается, исчезает, идёт следом. Вот, Юи доиграла последние аккорды, и её руки повисли на нити кукловода. — Чудесная игра. Не завидую твоим соперникам, — я тихо похлопал в ладоши. — Это ведь не конкурс, а лишь рождественское мероприятие. — И тем не менее, я думаю, ты затмишь там всех. — Как знать… Сестрица послала мне лучезарную улыбку и мило подмигнула. — Как бы то ни было, возвращаясь к твоему вопросу… — быстро приняв серьёзный вид, пробормотала озабочено она. — Думаю, у меня есть ответ. — Ты о том, имею ли я право кем-либо манипулировать? Тем временем я уже вернулся к легу и соскребал красный пластилин, налепленный на машину. Как только Юи резко приблизилась к моему лицу, в голове с жутким накалом заиграла скрипка. — Верно, именно об этом, — её глаза покрылись мраком. — На мой взгляд, в подобном действе нет ничего плохого. — Почему ты так считаешь? — искренне не понимая, нахмурился я. — Так ведь… Что плохого в манипуляции, при которой каждая из сторон чувствует себя удовлетворённой? Вот например… я спросила: «Что мне следует сыграть?», и ты склонил меня к «Colorblind». Однако осталась ли я при этом недовольна? — Разве это не другое? Не акт доброжелательности, благосклонности? — Нет, это одно и то же. Юи взяла в руки покрытого пластилином человечка, взяла преступника, взяла подельницу, затем обвязала их головы нитью, закрепила пластилином для надёжности и подвязала к пальцам. После чего поднесла повешенных ко моему лицу и поиграла пальцами — фигурки запрыгали вслед за движением руки. С лёгкой подачи она заставила каждую фигурку двигаться ровно в том направлении, которое было удобно ей. — Люди поступают в угоду тебе, потому что однажды ты поступил в угоду им. Твоя доброжелательность, благосклонность, щедрость стали толчком к тому, чтобы они вернули долг. Это как раз один из возможных исходов. Также нередко люди могут поступать из личной выгоды — например, в случае если ты предложил им оную или… по крайней мере, всего лишь указал на неё пальцем. Искусной истиной выступает то, что в большинстве своём при манипуляции люди действуют самостоятельно, с полным убеждением, что они правы. Не кажется ли тебе, что в этом нет твоей вины? Она вновь пошевелила пальчиками.   Сбитый машиной и, по совместительству, облепленный пластилином — преуспевающий бизнесмен. Сообщница преступника и, по совместительству, миссис «обведённая вокруг пальца» — жена бизнесмена. Преступник и, по совместительству, мистер «очарованный дурак» — любовник жены.   А также последний… тот, кто остался в тени событий; тот, кто убедил жену бизнесмена в том, что тот собирается с ней развестись и оставить в недалёком будущем ни с чем; тот, кто стоял в одной ступени от того, чтобы заполучить весь бизнес. Коварнейший, бесстрастный, очень страшный человек. Юи взяла эту фигурку в руку, но не показывала признаков того, что собирается её к чему-то подвязать.  — Это тот, кем ты желаешь быть. Непривязанный, независимый, свободный от всевозможных пут. Человек, который может изменить ход событий, не изъявив при этом своего присутствия. Либо изъявив, но в том лишь случае, чтобы оказать влияние. Разве я не права? — … Нет, она была права больше, чем кто-либо на этом свете.  «Манипулирование, хах?​​​​​​» — в ту секунду я глубоко задумался.  Это не более чем социальная инженерия — наука о манипулировании поведением людей. Страшная наука. Разумеется, в ответе Юи содержалась истина. Манипуляция — это только инструмент, и у него нет знака «плюс» или же «минус». Все зависит от намерений человека, в руках которого он оказывается. И я желал в совершенстве владеть данным инструментом, как ножом.  Как только Вы открыли рот, неважно, что Вы говорите, — это воздействие, это попытка манипуляции. Когда другой человек отвечает на Ваше воздействие — это встречная манипуляция. Вы изменили его жизнь, теперь он пытается поменять Вашу, чтобы сохранить свою или чтобы получить что-то взамен. Жизнь — это сплошные манипуляции. Люди вообще начинают взаимодействовать только тогда, когда им друг от друга что-то нужно. Так в процессе общения мы пытаемся заставить окружающий мир отрабатывать наши потребности. Представьте, на улице у Вас спросили, который час; Вы ответили и пошли дальше. Давайте я переведу, что же Вам только что сказали на самом деле: «Стоять! Слушать меня! Смотреть на часы! Понять, сколько времени! Сказать мне! Продолжать движение!» Что это, как не наглая, неприкрытая манипуляция? Вас заставили отбросить свои мысли, остановиться и прожить эту минуту для случайного прохожего. Чем искуснее человек влияет на поведение других людей, тем он успешнее в жизни. Профессиональные манипуляции практически невозможно распознать. Под их воздействием люди думают, что поступают в соответствии со своими желаниями, а манипулятор благодаря этому приближается к достижению своей цели. Стоит не забывать, что манипулятор — это не тот, кто изучает реальность, это тот, кто ее создает, придумывает, и побуждает других людей поверить в нее. Даже если данными людьми являются те, что за ним пристально наблюдают.  Хотите стать сильнее? Манипуляция поможет Вам этого добиться — она сделает Вас сильным человеком. Под силой тут стоит понимать умение добиваться своих целей с помощью хитрости, гибкости, обаяния, а в некоторых случаях с помощью лжи и коварства. Благодаря манипуляции Вы сможете без всякого насилия побудить других людей сделать то, что Вам нужно. Это поистине великое искусство, освоив которое Вы обретете над людьми большую власть. — Великое искусство состоит в том, чтобы манипулировать человеком таким образом, чтобы он оставался доволен, — твёрдо заявила Юи. — Однако способен ли ты поступать подобным образом, зависит исключительно от тебя.  — Я это понимаю.  — Что касается Юи — она готова принять братика в любом его обличии~, — милейше промурлыкала она в третьем лице и обняла меня со спины. Её длинные волосы запаха ванили стелись на моих плечах и щекотали шею.  Некоторые люди не умеют и даже не хотят учиться манипулировать окружающими только потому, что считают манипуляции злом или чем-то низменным, грязным, недостойным нормальных людей. Но манипуляции — это такое же естественное проявление человеческой природы, как агрессия, насилие и стремление сотрудничать с другими людьми. Просто в одних ситуациях и с одними людьми полезно одно, а в других — другое. С одними людьми мы должны быть честными и искренними, чтобы поддерживать с ними нормальные отношения, с другими — хитрыми и коварными, чтобы переигрывать их, а с третьими надо быть или агрессивным, или уметь ими манипулировать, чтобы противостоять их агрессии. Так что зачем нам отказываться от развития своих способностей, которые важны для нашего биологического выживания и успешности? Это ведь нецелесообразно, согласитесь?  Человек-манипулятор — это такой же человек, как и все остальные, просто он умеет делать то, что другие люди хотят, но не могут сделать. Он умеет добиваться от людей нужных ему решений и действий. Очень хороший манипулятор — это прямо таки маг. Его магия проявляется в том, что он создает в головах людей различные образы и иллюзии, которые влияют на их мысли и поведение. Вопрос только в том, как использовать эту магию — во зло или во благо. А это уже зависит от самого человека, который отчасти является продуктом общества, а отчасти произведением природы, Творца. Верно...  Вопрос лишь только в том, кто я… истинное благо или же подлинное зло? В моей голове вновь заиграло пианино, следом вылезла панель. Совершенно незаметно, ненавязчиво, скоротечно. Как будто бы она в данный момент не играла абсолютно никакой роли, как будто она была лишь игрой моего воображения, как будто она была лишь притворенным в жизнь сном, не более того. Каждый иероглиф появлялся в такте музыки, затем иероглифы менялись на английский, следом обратно, и опять по новой. Вот, нажатие на клавишу; вот, явление латинской буквы, а значение одно…  …    [1. Бездействовать]  [2. Манипулировать]    …  Мой мир был серым столько, сколько себя помню. Словно бы кто-то включил чёрно-белое кино — технологически самый простой и дешёвый вид кинематографа, изображение в котором создаётся исключительно по средством градаций яркости, — и этот кто-то пустил по кругу эту немую драму или же комедию, или же правильней было бы сказать сатиру, которой не было конца. Иногда к этому добавлялись тонировка в коричневых тонах, иными словами сепия, а также характерные дефекты изношенной киноплёнки — вертикальные полосы, пылинки на изображении и тому подобное. Порой появлялись интертитры — эдакие текстовые вставочки, которые давали пояснения по сюжету, воспроизводили реплики персонажей или даже комментировали происходящее со стороны для аудитории. Они использовались как заглавия монтажных частей, как замена звуковой речи, как средство изложения сюжета и связывания отдельных сюжетных фрагментов. Я был в своём неповторимом исполнении точно последний человек…  Читая эти интертитры под весёлый барабанный мотив, зрители смеялись, видя как один никчёмный человек попадает в нелепые ситуации. Вот, его закрыли в спортивном зале; вот, ему устроили потоп в туалете; вот, подложили кнопки. «Рот болит и попе больно, комедиантом быть прикольно», да? Вот же нелепость, в высшей степени нелепость. Посерийно всё выглядит вполне забавно, однако же стоит Вам врубить этот «Том и Джерри» сутками напролёт, как, уверяю Вас, ровно через часов двенадцать Вы бы и сами с радостью придушили эту чёртову мышь Дьяволу на радость, — впрочем, я бы поступил аналогичным образом со своими одноклассниками. Терпеть что-либо бесконечно — невозможно даже для терпилы.  Никто не думает, что на душе у главного героя какой-либо сатиры. Впрочем, зачем? Ведь думая об этом слишком много, теряется всё удовольствие и веселье от наблюдения его терзаний, верно? Не легче ли об этом совсем не думать? Не думать ровно тем же образом, как Вы стараетесь не думать об инвалидах, либо же сиротах, либо о душевнобольных, а также прочих. Ведь легче не думать о том, на что не можешь повлиять, я прав? Я ведь прав? Я ведь всё верно говорю? Вы со мной согласны? Только не врите мне, что никогда не выбрасывали из головы мысли, которые с точки зрения морали считались бы неправильными.   Мёртвый. Убийца. И подельница.   Какая разница кого Вы подвели к нелицеприятному исходу или кем воспользовались? Нравственно уродливые люди сами подводят себя к черте, никто их за руку не тянет. Установка, которая имела негативные последствия в долгосрочной перспективе, сугубо их вина и никого более. Мёртвый оказался недостаточно предусмотрителен, подельница — недостаточно умна, убийца — недостаточно благоразумен. Все они пострадали, вследствие своей неграмотности, непросвещенности, некомпетентности, вследствие своего невежества. Кукловода не должен волновать финал. Он обязан дёргать за ниточки столь исполнительно, столь ласково, столь нежно, точно бы нажимая на клавиши дорогого инструмента и слыша, а также чувствуя, как струны оставляют колебания и волнами расходятся в пространстве. Дёрганье за ниточки — это нажатия на клавиши; манипулирование, в свою очередь, — это игра на пианино или же рояле. Любые звуки бесполезны, если они не собираются в аккорды, а аккорды — в музыку. Иными словами, любые действия в адрес человека бесполезны, если они не собираются в целостную форму, а целостная форма — в схему манипулирования. От частного обычно приходят к общему. Можно ли это назвать непреложной истиной? Так или иначе… Именно поэтому и лишь поэтому во мне родилось чувство, чувство обрело стремление, стремление стало убеждением, а убеждение — предпосылкой к качеству. И если быть предельно точным, то к качеству манипулитивного человека.  Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Снова чёрный. Снова белый… Смешиваем два к одному, получаем…  Серый. Кто бы мог подумать, что серый — это цвет цветовой модели RGB, что подразумевает под собой совмещение трёх основных цветов, таких как: красный, синий и зелёный. Разумеется, в равных концентрациях. Да уж, красный, синий и зелёный — кто бы мог подумать? Красная роза, которую я не подарил; зелёное яблоко, которое я попробовал только в детском саду; и синие, синие, синие… синие книги, прежде писанные синими чернилами, а также синяя одежда, о которой я никогда не заикался; верно, я не заикался совершенно ни о чём. Однако же теперь это не имело смысла. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Снова чёрный. Снова белый… Пляшет лента старого кино, заедают титры.  Кто-то тянет руки, нависают нити.   Эпилог Последние аккорды I  28 апреля 2017г.  «Почему мы так сильно боимся успеха?» — очередной вопрос, который обычно попадается под колёсами жизни. Не нужно быть путешественником, пилигримом или вояжером, чтобы им однажды озадачиться. Пускай дорога жизни порой и напоминает собой длинное путешествие, концом которого, как правило, является смерть, — разве люди, оказывающиеся у порога смерти, обязательно предстают скитальцами? Почему же так стучится сердце, когда остаётся всего шаг? Нет же, — так или иначе, все — неважно, будь то сыны Адама или дочери Евы, — в конечном счёте, представляются в Загробном мире бухгалтерами, юристами, сантехниками, гуманитариями или романтиками потерянного поколения. И каждый из них, как один, задаётся всё тем же избитым до боли вопросом: Почему же я так сильно боялся провала собственной затеи? Однако, к худу или добру, все те люди, что задаются столь актуальным, но, на мой взгляд, бестолковым и некорректным вопросом, являются невежественными лодырями или же некомпетентными отбросами. Иными словами, они являются той самой чернью, что не заслуживает права на собственную жизнь. Почему же меня всё время продолжает что-то беспокоить? Вы не подумайте, я не набиваю себе цену и пока ещё не смотрю на других людей свысока, как Вам могло бы показаться. Что Вы? — успокойтесь! Рано Вам хвататься за грабли или кидаться помидорами — поберегите время и свои нервы: и то, и другое, уверен, ещё Вам пригодиться. Банальная истина заключается в том, что человечество априори не может бояться провала. Всё на самом деле обстоит несколько иначе.  Это как смотреть на стакан, который наполнен до средней отметки. Одни люди скажут, что он — наполовину полон, другие — что стакан является наполовину пуст. Всё это зависит от точки зрения — и от банального, непосредственно от личностной оценки человека. Одни люди скажут, что боятся провала; другие — что боятся ошеломляющего успеха, — как и в случае со стаканом, это будет лишь сугубо личной интерпретацией, не более. Формулировка самого вопроса — «Почему я так сильно боюсь провала?» или «Почему я так сильно боюсь успеха?» — как итог, определяет, кто мы есть на самом деле. Тварь ли я дрожащая или право имею? Этим же вопросом, в конечном счёте, и определяется наше нутро, наше существо и наше бытие, — впрочем, всё то, что ведёт нас к двум граням: прощению и наказанию. …   [1. Прощение] [2. Наказание]   … Простишь или накажешь? — этот выбор покажет Вашу истинную суть. Покажет, кто же скрывается за маской, сделанной из плоти, крови и ненаглядной кожи. Покажет, кто там прячется и не высовывает на свет носа: тварь, что не заслуживает привилегии на своё существование, или же сущее, что имеет полное право на своё наличие? Кто я есть? *ХЛОП!* Я вошёл в крайне деловитый на вид кабинет, в котором стойко пахло дорогостоящими, доминиканскими или даже кубинскими сигарами. В воздухе отчётливо застыли пряные нотки густого дыма — казалось, я уловил сладостный аромат карамели или же лакрицы. Тип и вкус сигар, как правило, подчёркивали статус и личностные предпочтения своего обладателя. Здесь в этом деле не было исключений. Над окном усердно работал очиститель воздуха — специализированная вытяжка, как мне показалось. Как же… здесь холодно… В сравнении с весной по ту сторону двери, здесь стояла настоящая зима с соответствующей ей температурой. Мне мигом стало некомфортно.  Теряясь глазами в пространстве, я с любопытством изучал кабинет. По правую и по левую руку от меня стояли увесистые, внушительные и очень важные на вид серванты с разного рода вещами. В первых я мог разглядеть дорогостоящие бутыли (явно наполненные не водой), которые, вероятно, являются отборными винами, коньяками, ромами, ликёрами, мексиканскими водками и прочими спиртными напитками, коими любят наградить или задобрить таких высокопоставленных людей, как к примеру директор престижной Старшей школы Сакурай. Даже немного жаль, что все эти бутылки стоят, как украшение.  Во вторых сервантах я мог наблюдать зарубежную и родную литературу, — к слову, я даже смог обнаружить на одной из ухоженных полок — все тома «Войны и мира», что о чём-то, да говорит. Ну и наконец, в третьих сервантах я замечал разного типа ценности, вроде: грамот, медалей, кубков, зверья из чистого золота и серебра, а также некоторые редчайшие импортные вещицы стран Атлантического океана. Четвёртые же серванты оказались зашторены, — стоит заметить, что шторки имел каждый сервант, однако не каждый из них являлся закрытым. Этот человек, видимо, любит выставлять большинство своих вещей напоказ. Я перевёл блуждающий, не лишённый скуки, взгляд на силуэт, расположившийся за дорогим письменным столом, в удобном, роскошном, кожаном кресле. Пожилой человек сложил руки в замок перед собой и тяжело смотрел на меня сквозь прищуренные, вечно улыбающиеся, глаза. Должно быть, он дожидался меня уже некоторое время: как-никак, о моём приходе его заранее известила секретарша. В его утомлённых очах я не мог прочитать: зрит ли он в самую суть моего присутствия именно здесь и прямо сейчас, или же нет? Уроки уже были давно как окончены. Я ленивой, беззвучной походкой приблизился к его столу и вальяжно расселся на одном из двух стульев, что стояли подле. Конечно же, я положил собственную сумку под свой чувствительный зад, дабы казаться несколько выше, чем я есть. Однако предварительно я не забыл достать из сумки телефон, который, естественно, не являлся моим. Закончив с приготовлениями, я самозабвенно милейше оскалился и ласково пролепетал, сияя острыми клыками: — Добрый вечер, Манумия-сама. — Добрый, юноша… — он замолчал на секунду. — Такеши Юто, если я не ошибаюсь? Подобная учтивость с его стороны была излишня, поскольку доложить о том, кто к нему напрашивается, должны были изначально. С моего лица не сходила кривая, безобразная и по своему личному подобию мерзкая улыбка. Ведь действительно, разве это не отвратно, когда улыбается только одна часть лица? По-моему, любое слово «против» — это настоящий абсурд, коего мне, в силу моей разумности, не дано будет понять. — Вы абсолютно правы, директор. Крайне мило с Вашей стороны запоминать имя весьма посредственного ученика — я польщён. — Ну-ну, не прибедняйся. Птица твоего полёта не может говорить так о себе. Меня даже несколько занимает то, как ты преподносишь себя окружающим, — он подмигнул и ехидно улыбнулся. Казалось, только мы вдвоем понимали истинную суть, сказанных им слов. Я не ответил ему улыбкой, хотя до этого заметно скалился, — вместо этого я лишь сомкнул губы и, снова бросив отстранённый взор, сменил тему: — Как бы то ни было, должно быть, Вы очень удивлены сегодня моему приходу, не так ли? — Это действительно не то, что происходит из рук вон часто, — заметил Манумия. — На самом деле, я давно хотел с Вами встретиться и поговорить… — я неторопливо отстукивал пальцами по столу. — Знаете… разговор обещает быть долгим и занимательным, так что… Если он куда-то торопится, то нормального диалога не получится. К тому же, мне было любопытно: будет ли он строить из себя дурочка? — Конечно, я понимаю. Он хмыкнул, деловито поправил подоги пиджака и нажал на кнопку вызова, что располагалась на телефонном аппарате. После чего, не двигаясь с места и смотря мне ровно в глаза, он строгим, но вместе с тем сдержанным тоном голоса проговорил: — Инуя-сан, не могли бы Вы принести мне чашечку чая, как обычно, а молодому человеку напротив меня… — Кофе. Грубо перебил я его. — …а молодому человеку — кофе, пожалуйста,— будто что-то вспомнив, он продолжил, обращаясь уже ко мне: — Может, ещё молока и сахара? — Три ложки сахара было бы достаточно. — Только ли? — Только ли. Это была одна из тех ситуаций, когда два вполне зрелых человека пытались прочитать друг друга. Если Я могу обнаглеть, то насколько? Если он может обнаглеть, то насколько? Руководствуясь этими вопросами, мы проверяли, в каких пределах будет уступчива или же нагла та или иная сторона. И чем благоразумнее поступает другая сторона, тем она — проницательнее. Проницательность всегда выявляла в диалоге зрелого человека. А зрелый человек — это уже тот, с кем стоит считаться. И Манумия-сама этот факт прекрасно осознаёт. — Не буду скрывать, ты мне уже нравишься, Такеши Юто-кун, — он тепло ухмыльнулся. — Ты напоминаешь мне одного человека в его лучшие годы. — Это здорово, но — не сочтите мне за грубость — я не люблю, когда меня сравнивают с другими людьми. — Каждый желает быть индивидуальным, хах? Он пролепетал это с усмешкой, словно бы знал, что говорил. А потому — я поспешил его разуверить: — Дело не в этом, Манумия-сама, — он заинтересованно вскинул бровь с выражением лица, мол: «Ну же, просвети меня, дружок!». — Просто я считаю, что искать в ком-то тень другого человека — как минимум, нелогично и нерационально. — … — Это как если бы Вы ненадолго уверовали в существование призрака и, взяв сачок и верёвку наперевес, отправились за ним на чердак, — я вернул директору смешок. — Разве это — не по-детски? После моих слов он впервые улыбнулся как-то… иначе: с неким опасным азартом, но без огонька в глазах. Вижу, мне удалось его зацепить, так что дело осталось за малым. В минуты напряжённого молчания лишь жужжание вытяжки и лёгкий, но не менее от того разгоряченный топот за дверью, скрашивал наше совместное время препровождение. Наконец, когда директору, по-видимому, надоела тишина, и он, меняя позу с напряженной на более расслабленную, разомкнул губы, готовясь что-то сказать, — в дверь без стука вошли. Это была секретарша. Молодая девушка подошла ближе к столу, расположила на нём подставку для посуды, после чего поочерёдно выложила чашки на блюдца. Приоритет «первой чашки» она решила отдать, очевидно, директору. Следом она забрала подставку и скрылась за дверью, не удостоив меня даже возможностью хорошенько всмотреться в её лицо и оценить внешность, за исключением оценки её возраста, конечно же. Отпив чаю, директор поинтересовался: — О чём ты подумал в первые тридцать секунд, после того, как Инуя-сан вошла в кабинет, Такеши Юто-кун? Очередная проверка, хах? Я пригубил чашку кофе, элегантно подул на вздымающийся к потолку пар и отпил равную долю жидкости, что и директор. Когда все нормы «точной паузы» были соблюдены, я осмелился озвучить: — О том, что она не знает правил хорошего тона… Горький… — Я недовольно скривился, но лишь на секунду, вслед за тем продолжил: — Не постучалась перед тем, как войти; не поставила для начала чашку гостю; и не поклонилась перед уходом… А также, к сожалению, унесла подставку с сахарницей, но это мелочи. Да к тому же... она забыла насыпать мне сахару!  Пока я внутренне кривился из-за горького кофе, Манумия-сама ехидно ухмылялся, словно бы я вновь удовлетворил его достойным, прямолинейным и аргументированным ответом. — Всё ровно в точку, молодой человек, — он вновь отпил чаю. — Она — молодая и всё ещё «зелёная», а также настоящая тихоня… Ку-ку-ку… Я снова почувствовал, как директор пытается увести наш разговор в другое русло, а потому — целенаправленно никак не прокомментировал его последнюю реплику. — Так… о чём же ты хотел со мной поговорить, юноша? Манумия-сама отодвинул чашку, подпёр подбородок рукой и сосредоточил на мне внимательный взор, словно бы всем своим видом говоря: «Переходим к делу». — У Вас… хорошая школа, не так ли… Манумия-сама? — я бросил едкую ухмылку. — Престижное заведение с отличными рейтингами, уникальными правилами, деловитыми учениками, которые, к тому же, со стопроцентной вероятностью попадают в лучшие университеты страны… Директор мило кивал, а я продолжал монолог: — Сказка, а не школа. Я бы даже сказал великолепная ширма или же лучшая легенда, если подумать. Даже грустно было бы такую легенду… необоснованно разрушить. Действительно, у кого же руки протянутся? Разного рода эксцессы только бы несправедливо очернили и испортили репутацию школы, Вы так не считаете? Я окинул Манумия-саму острым взглядом без тени упрёка. Вместо упрёка он полнился горькой насмешкой и сарказмом, нацеленным на то, чтобы данную «идеальную» школу высмеять. Такого рода отношение не осталось незамеченным — директор, уловив нотки агрессии и угрозы в моём тоне, уже недобро смотрел в мою сторону, опустив уголки губ вниз. Впрочем, его брови не сдвинулись с места. Раз он меня не останавливает — значит, я могу говорить. — Манумия-сама, я более чем уверен, что если бы в Вашей школе появились нерадивые ученики, лишённые чувства меры и осведомлённости в правилах, то они в ту же секунду были бы справедливо осуждены и наказаны по первое число. Я ведь не ошибаюсь, верно? — Разумеется. На лице директора отсутствовали какие-либо эмоции. Подобное поведение прочно дало мне понять, что процесс «переговоров» уже начат. Вскоре и Манумия-сама обнажил клыки. — Это, конечно, верно… Такеши Юто-кун. Без сомнения. Вот только... для того, чтобы доложить о ком-либо или о чём-либо, нужно иметь основополагающие доказательства, — говоря, он неспешно доставал чернильную ручку и листок бумаги. — Плюсом… я должен заметить, что я не занимаюсь потенциальными докладами. Делая росписи в каких-то документах и не обращая на меня никакого внимания, он продолжал: — В первую очередь тебе следует обратиться в Дисциплинарный комитет и заполнить бумаги, а когда твой случай будет всерьёз рассмотрен, то за дело возьмётся Студсовет с обращением уже непосредственно ко мне, — он, наконец, сосредоточил взор на мне. — К твоему несчастью, этот разговор мне несколько наскучил, так что я хотел бы перейти к работе. Более он ко мне не проявлял никакого интереса. Должно быть, это не первый раз, когда какой-то ученик пытается доложить о прямых нарушениях правил школы. Однако в силу отсутствия доказательств устные донесения разбивались в пух и прах, без права быть услышанными. Хорошо стелет… Если я не заявляю нечто дерзкое, претенциозное, то, вероятно, вся моя затея провалиться подчистую. Нельзя, чтобы он чувствовал превосходства над дискуссией. Нельзя, чтобы у него складывалось чувство, будто я его уговариваю. Он должен сам желать продолжить переговоры. Я расстроено сомкнул губы, — таких условий крайне трудно достичь. Пускаем в ход козыри. — Прежде чем я уйду, мне бы хотелось Вам кое-что показать. Не думаю, что это займёт много Вашего времени… — Хорошо. Полагаю, у меня ещё есть несколько минут, — он отодвинул документы, сделал глоток чая и милейше, самозабвенно улыбнулся. — Что там у тебя? В считанные секунды на столе директора появился телефон, на экране которого уже был запущен видеоролик. Содержание этого видеоролика, по-видимому, не очень обрадовало Манумия-саму, ибо он заметно потускнел и ожесточился. От его былой улыбки не осталось и следа. Подобные изменения в поведении вполне очевидны, если учесть, что на этой видеозаписи в стенах школы происходят издевательства над неким учеником — мной, если быть предельно точным. — Следует не забывать, что в наше время несложно создать подделку, — осторожно спохватился директор, прощупывая почву. Сожалею, но почва под Вашими ногами это — толстый слой бетона, не имеющего тени треска. Я уморительно хмыкнул. — К несчастью для Вас, сделать такого рода подделку будет крайне затруднительно. Плюс… стоит заметить, что это не единственный видео-экземпляр. Есть ещё один, где в роли жертвы выступаю уже не я, а мой одноклассник — Макино. Могу предоставить Вам доказательства в любую секунду. Это был блеф. Чтобы достать отснятый видеоматериал с моего разбитого телефона потребуется время, однако за это самое время директор успеет найти не один десяток аргументов в свою пользу, что, очевидно, не является для меня хорошим раскладом. — … — Также осмелюсь заявить, что СМИ нет дела до подлинности подобных видеоматериалов. Им лишь бы раздуть из мухи слона. Газеты примут любую картонную утку за чистое золото. Только и всего. «Мышь, загнанная в угол комнаты, порой может огрызнуться и на кошку» — по крайней мере, именно так выглядела наша ситуация с внешней точки зрения, а также именно так её можно было непосредственно охарактеризовать. — Молодой человек, ты же понимаешь… Прежде чем он перехватил инициативу, я начал, перебив его: — Директор, Вы же родились 13 августа, не так ли?.. Прямо-таки в разгар праздника мёртвых О-бон, если я правильно помню, — он удовлетворительно кивнул с неким подозрением на лице. — Хах, вот так совпадение! Мы оба родились в знаменательные даты. К слову, мой день рождения — 31 октября. Именно в день международного слёта нечистой силы — в Хэллоуин. Занятно, верно? — Ты это к чему? Манумия-сама нахмурился, словно бы искренне не понимая, что я хотел сказать, упоминая наши дни рождения. Я же, в свою очередь, не торопился что-либо объяснять, поэтому просто продолжил говорить: — Интересный факт, — я усмехнулся, — по знаку зодиака Я — скорпион семейства хитиновых, а Вы, Манумия-сама, как и следовало ожидать от высокопоставленного человека — лев и, по совместительству, самый настоящий царь зверей. Я хмыкнул с самой открытой насмешкой, которую мог себе позволить.  — Вот только… Забавная вещь, не находите?.. Лев — хоть и весь из себя такой царь зверей, однако может умереть банально от яда маленького скорпиона… Смешно, не правда ли? Я бы даже сказал, что иронично, — я фальшиво рассмеялся. — И после этого, такое несовершенное создание называют «царём зверей»? Как по мне, где-то допущена огромная ошибка. Последнее предложение заставило мою искривленную ухмылку испариться, словно льдинку на солнышке. Привкус пылких эмоций пропал. Исчезло и то, что я называл чувствами. Впервые за недолгие десятки минут переговоров и убогих недоулыбок, моё лицо вновь подавилось равнодушием. Опустить рычаг эмоций до отметки «off», всегда было истинно моей способностью. И именно в такие мгновенья, как этот, данная способность заставляла напрячься даже столь зрелые и просвещённые личности, как, к примеру, директор Старшей школы Сакурай — Манумия-сама.  Вам поставлен шах. — К Вашему глубочайшему сожалению, я также вынужден добавить, что мой отец является выдающимся предпринимателем, обладающим неплохими связями в средствах массовой информации. — Снова блеф. Хоть мой отец и является преуспевающим бизнесменом, его связи в большом мире, к сожалению, достаточно ограничены. Зато есть немало конкурентов и врагов. — И… полагаю, его бы не устроило то, с какой же безнаказанностью некоторые лица, да к тому же обделённые интеллектом, используют свою силу с целью собственного обогащения.  — … Следом будет… — Директор, я прекрасно осведомлён о процессе наказания. Как минимум о том, как именно Вы его осуществляете, — я забрал «свой» телефон. — Водиться с необразованной, невоспитанной и неразумной чернью — Вам не к лицу. Заступаться же за агрессивную, токсичную и неконтролируемую чернь — не к лицу тем более. — … Тем временем телефон спрятался в моём грудном кармане, нисколечко не напоминая о своём существовании. — Вы — лев… Однако даже лев не вступит в схватку с ядовитым скорпионом. Знаете же, почему? — Я игрался содержимым чашки, покачивая ту из раза в раз. — Это не принесёт ему должного опыта, не насытит его желудка, не закрепит его титула «царя зверей». Никакой пользы. Испытывать свою судьбу без необходимости даже насекомые не станут. Что уж говорить тогда о льве? — … — Вопрос лишь в том, действительно ли Вы — лев, коим уродились? — я поднял взгляд с чашки на него. — Жала не боитесь? Мат. Я элегантно пригубил чашку, отпил несколько глотков горького, тёмного, как уголки этой комнаты, тёплого кофе и, справедливости ради, легкомысленным тоном голоса добавил: — …Эх… Остыл… какая досада… Всё то время, пока я вёл эту одностороннюю беседу, Манумия-сама не проронил ни слова. Ни разу не кивнул, ни на секунду не изменился в лице. Он держался максимально индифферентно. И теперь, когда мне уже более нечего было добавить, тишина… действительно пугала не на шутку. Каждая клетка, молекула и даже атом в моём теле напряглись в ожидании хотя бы звука снисходящего с его уст. Монолог. Цитата. Фраза. Или хотя бы одно слово. Мне достаточно было бы чего-то нечленораздельного, но, тем не менее, похожего на слово, чтобы, в конце концов, унять мурашки, снующие по моей спине. Предвкушая следующее слово, я не мог избавиться от неконтролируемого страха. Сейчас мой страх есть предвкушение. Предвкушение утоляется лишь словом. Следовательно, сейчас лишь слово правит страхом. И испытывая стойкое чувство страха перед неизвестностью, я упорно всматривался в морщины на лице директора, словно бы в надежде найти хотя бы мнимую долю реакции, однако... на неё не было даже намёка. Совсем. Абсолютно. Подчистую. Находясь в некотором замешательстве, я мог лишь упорно задаваться вопросом: «Что же будет дальше?». Вот только это не «Поле чудес», так что мне не стоит надеяться на подсказку, вроде первой и последней буквы. В данный момент я мог лишь положиться на Царицу Удачу, и никого более.  Однако я ненавидел Удачу, потому что в большинстве своём... она была несправедлива ко мне. Пребывая в тяжёлых размышлениях, я и не заметил… — Ку-ку-ку… Ку-ку-ку-ах-ха-ха-ха!.. …как директор начал заливаться хохотом. Такого типа поведение выбило меня из колеи — сказать честно, я не знал, как реагировать: вызывать дурку, сочувствовать, смеяться вместе от души или же, немедля, выйти. Чего-чего, а ожидать именно этого… я уж точно не мог. И подобный факт заставил меня повторно ужаснуться. Однако виду ужаса на своей физиономии я ни разу не подал. Директор впервые посмотрел на меня взглядом человека, который ненароком проиграл шахматную партию ребёнку. И причём партия являлась непростой, а непосредственно на право выдвигать свои условия проигравшему. Его глаза горели взрослым азартом и желанием самоутвердиться, но при этом он явно испытывал искреннее удовольствие. — Мат, да?.. — казалось, этот вопрос был адресован не мне. — Теперь я абсолютно уверен, что мне не показалось… Ух, да! Эта игра определённо стоила свеч!.. — … Значит, это всё-таки… была проверка, хах?.. Он уже более не говорил своим голосом. Этот голос был чужд для окружающих, но именно его непосредственный обладатель знал этот голос больше, чем кто-либо другой; знал оный, как облупленного. Голос по ту сторону плоти, который мы никогда не проявляем, но слышим всё время от начала своего существования. Голос, требующий крови, требующий секса, требующий еды и безудержного веселья. А также голос, что является обратной стороной медали именитой разумом. — Ну же, юноша… выдвигай свои требования. Потирая руки, он милейше улыбался и приятно щурился. — С радостью, — эхом отзывался голос моего нутра. Мы — два сапога — пара, однако… к несчастью для друг друга, оба на левую ногу надеты. Что ж… Судьба — злодейка. Иначе здесь попросту и не скажешь. Впервые я так стойко ощущал в человеке родственную душу. — Требований у меня лишь три: краткость — сестра таланта. — Люблю деловых людей, а также люблю людей, которые знают меру, — пролепетал он, словно бы предупреждая. Его взор угрожающе устремлялся ниже моего подбородка, после чего возвращался к глазам. Видеть его приоткрытые зеницы было мне ново. Я справился с кофе и спокойно озвучил: — Во-первых, я желаю, чтобы все участники издевательств были поголовно наказаны в соответствии с правилами школы. То бишь… исключение, и никак иначе. Плюс, в соответствии с традициями школы они — под взглядами сотен учащихся — должны принести извинения и встретиться с гнётом осуждения, которого так заслуживают. — Ку-ку-ку!.. Это только «во-первых»? Меня встретила столь неуместная насмешка. — Во-вторых, в целях самозащиты мне бы хотелось, чтобы личность докладчика до самого окончания школы оставалась инкогнито. Уверен, любого бы человека не устроила стая собак по его шею. Полагаю, Вы не будете тому исключением, не так ли? Я намекал на СМИ. — Безусловно, тут я могу дать Вам своё слово, — заверил он с ехидством, сменив обращение в отношении меня на «Вы». Хоть меня и смутило столь нелепо уважительное отношение, я выдвинул следующее требование: — В-третьих… … Он молчал некоторое время, будто бы специально сгущая краски, и вслед за тем заговорил: — Ку-ку-ку!.. Любопытно-любопытно!.. Теперь мне даже интересно окажетесь ли Вы столь милосердны или же… в конечном счёте, всё закончится безжалостно. Без драмы, без комедии. Без разговоров и без слёз. — Полагаю, здесь рассудит Дева Мария. — Мать Иисуса, хах? Посчитав данный вопрос риторическим, я решил промолчать. Через пару минут Манумия-сама покончил с документами, убрал чернильную ручку обратно, справился со своей чашкой чая и, любопытства ради, поинтересовался: — Ну так… И как же зовут всех тех, кто виновен в издевательствах? — он натянул ядовитую ухмылку. — Имя и… фамилию. Люди, в большинстве своём, совестливые создания. Каждый из нас — от одного до семи миллиардов — боится ответственности за чужие жизни. «Предложишь руку? Сбросишь в овраг? Или же пойдёшь бок обок?» — вопросы просты, но их вполне хватает, чтобы озадачиться главным… «Готов ли ты подписать другому приговор?» Голос Мудреца звучал отчётливо, как никогда раньше. Также отчётливо я слышал его только тогда, когда стоял на перилах перед вороненой сталью воды, горевшей алыми огнями. Также отчётливо я его слышал всякий раз, когда судорожно задавался до боли знакомым и избитым вопросом «Бить или бежать?». И именно так же отчётливо я его слышал в тех случаях, когда от меня зависела чья-то жизнь. Директор не мог запретить себе в удовольствии — услышать приговор, снисходящий с моих губ. Именно поэтому он… принудил меня назвать имена и фамилии. — … Перед глазами моментально замаячила чернильная, огромная панель. …   [1. Прощение] [2. Наказание]   … Одна петля… и два исхода. Я считаю, что в таких случаях непреложной истиной является лишь одно: если Ваша голова оказалась в гильотине — значит, некогда совершенный Вами выбор, наконец, принёс свои плоды. И никому неважно, кроме Вас, что плод являлся ядовитым. Как неважно никому и то, по какой причине Ваша голова оказалась в гильотине. Предпосылка неважна. Важно лишь следствие. И общепринятым следствием будет то, что Ваша голова покатилась по сцене, оставляя за собой кровавую ленту. Вы наказаны, осуждены, забыты. Забыто будет и то, каким же Вы являлись человеком, а также то, виновны Вы или же нет. «La punition est la punition» В переводе с французского языка это означает: «Наказание есть наказание». — Матобо Кен, Яширо Нагами. — Ещё кто-нибудь был на крыше? — издевательски переспросил Манумия-сама. *Тук-тук… тук-тук* Я уловил слухом биение сердца… Разумеется, своего сердца. …   [1. Прощение] [2. Наказание]   … Панель зеркально отвечала биению моего сердца… Отстранялась дважды, приближалась дважды. Кожа под одеждой засвербела, заныло в желудке. Каждая клетка в моём теле олицетворяла биение сердца. И, как следствие, каждая также олицетворяла весомость данного выбора. *Тук-тук… тук-тук* … Наказание есть наказание. … Вопрос: «Кто-нибудь ещё был на крыше?». Ответ: — Да. Катагири Мику-семпай. Оставшаяся часть дискуссии, как и подколы директора, растворились в размышлениях о правильности предпринятого мной решения. Крупицы же последнего получаса слились в однообразное марево, словно бы пьяный Ренуар заканчивал свою картину малярным валиком вместо кисточки. Когда я, распрощавшись с Манумией, покидал кабинет, он бросил мне в след: — Просто для справки, я не испытал и толики страха… юноша. Меня абсолютно не испугала перспектива быть разоблаченным СМИ. Всё свелось бы к тому, что я банально исключил бы Матобо, Яширо и Катагири, а также принёс свои устные или же материальные извинения. Только и всего. — … — Однако… что касается человека, который обнажит клыки на школу, — он ухмыльнулся на прощанье. — В стенах этой самой школы ему точно не дадут покоя. Имей это в виду. — Я в курсе. Вместе с этими словами я скрылся за дверью. В следующей комнате уже отсутствовали пряные нотки кубинских или же доминиканских сигар; отсутствовал пронизывающий, свербящий холод; отсутствовал звук жужжащей вытяжки, разбавляющей тишину, а также отсутствовала тьма по углам, которая до этого создавала щемящее чувство дискомфорта. Остановившись в прихожей секретарши, я ещё раз озадачился вопросом: «Почему же я так сильно боялся провала собственной затеи или же её успеха?». Что ж… Вероятно, истина заключается в том, что каждый человек — от мала до велика — как один, боится ответственности, вины и наказания. Ответственности — потому что при провале осудят, вины — потому что при ошибке раздавят, и наказания — потому что при неудобном форс-мажоре... будут рубить с плеча без всякой жалости.    Рекомендации: 1) Читайте произведение со шрифтом Times New Roman! 2) Оставьте комментарий и получите сердечки! ❤️❤️❤️ 3) Нажмите кнопку "Спасибо", порадуйте автора!