Глава 27 — Глава 6.1. Учитель и ученик

Вступление Дискуссия с Девой Марией А Вы знали, что во всём есть душа, и душой не обделено ничто? Не имеет значения, будь то вещь, плоть, существо или материя — всё обладает душой, всё ею дышит и всё ею живёт. Люди привыкли считать, что лишь они единственные имеют качества, отличные от всего сущего. Привыкли считать, что все боли и страдания могут выпасть лишь на их маленькие плечи. Но я не верю, что вселенная устроена так, что лишь живые существа способны испытывать боль, — потому что, иначе это было бы весьма несправедливо. Равно душе, боль также живёт во всём, — её несёт буквально всё, что нас окружает. Всё сущее так устроено, что оно либо растёт, либо преуменьшается, — но, тем не менее, взрастая и приуменьшаясь, оно продолжает уменьшаться, и расти в чём-то другом. Так же, как и всё сущее, я обладал душой, жил болью, рос личностно и ментально преуменьшался. Тепло животных, коих я когда-то гладил; тепло шмоток, коих я когда-то носил; тепло предметов, коих я когда-то использовал, или тепло эмоций, коих я когда-то так живо испытывал, — во всём перечисленном есть частичка своей души, частичка моей души и частичка душ тех, кто оказывал на перечисленное хотя бы малую долю влияния. Страдания питомцев, коих мне повезло увидеть; страдания детей, коих мне довелось знать; страдания взрослых, коих мне повезло заметить, или мои собственные страдания, которые мне довелось почувствовать, — во всём вышесказанном есть частичка своей боли, моей боли и боли сердец многих на оное смотрящих. Жизнь растений, коих я извечно касался; жизнь существ, коих я извечно ненавидел; жизнь вещей, коих я извечно эксплуатировал, или жизнь душ, коих я извечно желал забыть, — во всём упомянутом есть частичка своего роста, моего роста и роста всего сущего, активно с упомянутым взаимодействующего. Величина гор, коих указывали в атласах; величина деревьев, коих примечали в учебниках; величина зданий, коих наблюдали в городах, или величина pneuma людей, коих встречали лишь единожды, — во всём есть частичка своего преуменьшения, моего преуменьшения и преуменьшения всего энного, что можно измерить и исчислить. Я видел души, видел боль, замечал рост и подмечал преуменьшение. …   [1. Сострадание] [2. Месть]   … Однако до сего дня — дня, который Вы сейчас узрите, — я был глуп и слеп, словно младенец. И младенческой слепотой своей я невольно ранил уязвимые сердца людей. Помнится, это произошло в младшей школе; по-моему, класс 5-6, если быть предельно точным. В тот день меня вызвали в учительскую за «непреднамеренное» насилие в адрес другого ученика. Так всегда бывает, когда пытаешься восстать против установившегося строя. Именно потому, что я обрёл качество храброго человека, — я и оказался в столь затруднительном положении. «Чтобы заслужить место под солнцем, нужно бороться!» — так утверждала моя сестра, однако, тем не менее, не похоже, чтобы мои незначительные агрессивные действия привели меня прямо к «Дверям Рая». Я сидел за столом в комнате, предназначенной для переговоров, на весьма удобном диванчике. В данной комнате сочно пахло ароматом цитруса, приятно разбавленного свежестью увлажняющего, прохладного ветерка, исходящего из настольного вентилятора. На улице палило до жути жаркое солнце. Казалось, выйди я наружу — и тут же задохнусь в духоте; казалось, вытяни я руку из окна — и та расплавится под лучами ультрафиолета; казалось, достань я зеркало — и ненарочно выжгу себе глаз. В общем, зной стоял невыносимый. В аккомпанементе с прохладной, комнатной свежестью, тёплый уличный ветерок, снисходящий с самой форточки, пробирал меня до мурашек на шее. Я ощущал, как вспотела моя спина, и не знал: было ли то, из-за предвкушения будущего разговора, страха перед неприятностями или непосредственности температуры в этом месте? Ожидание являлось гнетущим. Напротив меня сидела учительница. Она не являлась моей классной руководительницей, но не знать элементарно именно её имени — было бы большим грехом. Молодая преподавательница расположилась на своём диване, не менее удобней меня, и тихо, чтобы не напугать незатейливого младшеклассника, аккуратно и вальяжно очищала мандарин от кожуры. Виртуозные пальцы скользили по долькам, нисколечко не давя, а даже услащая те своими нежными касаниями. Раз, два — и на столе уже расположилась маленькая рыжая шапочка, несколько похожая на горшок. Когда со столь увлекательным занятием было покончено, леди протянула мне фрукт, изящно обхваченный женственной ладонью. — Хочешь… мандаринку?.. Девушка тепло улыбнулась во все свои тридцать два кристально чистых зуба и мягко прищурилась. В ней не было той строгости свойственной многим другим учителям, нет. Её знали за способность наглядно и очаровательно рассказывать. Её боялись за способность очень точно копаться в душах разных людей. Её уважали за способность всепрощения, которое своей наглой и эгоистичной добротой принуждало испытать чувство вины. Её все знали, все боялись и все уважали, — и я не являлся тому исключением. Говорят: речная вода сглаживает и заостряет камни, однако происходит оное крайне редко на этом Свете. Эта дама человеческих сердец, независимо от пола оных, являлась самородком не меньшей редкости, а даже большей. Бриллиант из бриллиантов, светоч из светочей, венок из венков. Волнительно сглотнув слюну, словно сидя на конференции за одним столом с Богом, я ответил на её предложение: — Воздержусь. Я являлся человеком книг, а потому и разговаривал в присутствии взрослых по-книжному, словно подчёркивая тем самым, что со мной следует считаться. — Вот как? — с лёгкой ноткой сарказма озадачилась она. — Что ж, очень жаль. Тогда как насчёт того, чтобы сыграть? Она элегантно пододвинула шахматную доску с уже выстроившимися в ряд фигурами. Дважды отказать этой леди было бы просто оскорблением, потому я равнодушно полюбопытствовал: — На интерес, позвольте спросить? — Думаю, мы это поймём походу игры. К тому же, не пристало преподавателю играть на деньги, чтоб ты знал. Я развернул к себе сторону доски с тёмными фигурами, взял короля с белой короной в руки и вяло просипел: — Простите, но к чему весь этот фарс? Если быть предельно прямым, то зачем Вы меня вызвали… Фукуда-сенсей. Девушка взяла, подобно мне, фигуру белой дамы с чёрным помпончиком, молчаливо покрутила её некоторое время в руках и подняла исподлобья на меня беззлобный, оценивающий взгляд. Я знал, что она не станет использовать свою власть учителя, а потому не скажет слов вроде: «Не смей со мной так разговаривать!». Вскоре Фукуда-сенсей поставила даму на место. — О каком фарсе идёт речь? Я просто предложила тебе сыграть. Дети ведь любят играть, не так ли? А насколько я могу знать, именно Ты — любишь играть в шахматы. Разве я ошибаюсь? — … «Уже выяснила мои интересы» — подумал тогда я. Естественно, я не единственный буянил в детские годы, — потому детей, с коими не могли справиться, отправляли ни к кому попало, а именно к человеку, который вероятнее всего сможет на них повлиять. Я не верил, что у этой женщины получится оказать на меня хотя бы мнимую долю влияния, — ой, как я заблуждался. — Ну, что?.. Начнём? *Стук* Я не ответил, лишь, молча, сдвинул пешку. Глухой звук напомнил мне биение сердца.  — Значит, теперь чёрные ходят первыми? — усмехнулась она. — А Вы ещё дольше подумайте, и они походят дважды. Леди по-девичьи хихикнула и совершила ход. — Не думаешь ли ты, что использование насилия для разрешения конфликта — это в корне неверное решение? — заискивающим тоном спрашивала она. В памяти всплыло лицо парня, коего я поколотил по лицу, и вместе с тем лицо парня, который был в ответе за надругательства.  — Насилие — лишь одно из возможных средств. К тому же, Вы, должно быть, издеваетесь, когда называете насилие — в корне неверным решением. Поскольку понятие верного и неверного всегда субъективно, нельзя сказать, что человек поступает неправильно: это будет лишь Вашей точкой зрения. — Может быть… — казалось, соглашалась она. — Однако именно поэтому существует объективное мнение на те или иные вещи, в том числе и на мораль, и на нравственность поступка. Своими словами ты лишь пытаешься субъективно оправдать правильность своего поступка. Разговор, казалось, будет долгим. И всё бы ничего, если бы собеседник не имел в корне отличающегося от меня взгляда на вещи, — и свой взгляд этот собеседник мог прекрасно аргументировать. — Слушайте, учитель, если Вы так хорошо обо мне осведомлены, то должны знать, как ко мне относятся ученики этой школы. Ничего не бывает без причины, а уж я — тем более, не являюсь человеком агрессивным, — заверял я. — Я защищался, и всё тут. — Я не твой классный руководитель — я не могу знать всё… — Да-да, все вы так говорите, знаете ли. — … — Пихаете затычки в уши, закрываете глаза и не обращаете внимания — так решают проблемы взрослые? Вот только выглядит это так, словно бы вы делаете всё, чтобы не услышать, не увидеть и не заметить людских страданий. И ведь действительно, зачем же Вам, лицам, не обделённым разумом и мудростью, нужны лишние хлопоты? Я тяжело вздохнул, словно от летальной скуки. — Взрослым не нужна сверхурочная работа, так откуда Вам, Фукуда-сенсей, знать, чем я живу и что чувствую? Более того, есть ли у Вас вообще право осуждать меня за мои поступки, когда как ваше «взрослое» игнорирование — это худшее из возможных поступков? — … Я знал, о чём говорил, потому что проводил в голове параллели. Будь это мой школьный куратор или...   — Ох, боже мой! Откуда эти синяки? — ... — Впрочем, неважно...   ​​​​​​...или кто-то ещё, не имеет значения. Взрослые стараются не замечать того, на что, по их скромному мнению, они не способны или не должны повлиять. Глядя на мир через призму способен/должен, людям проще отказаться от помощи. Потому что, таким образом, они не вредят своей совести. Нет, не вредят, — они лишь хладнокровно оценивают свои шансы. Оценивают шансы, которыми смогут впоследствии оправдаться. Оценивают шансы именно тогда, когда могли бы сделать что-то полезное. Другими словами, взрослые слишком много думают.  Вот и всё.  — И после этого Вы будете мне говорить, что насилие — не выход, что насилие — неверный поступок. Это будет лишь обыкновенный жалкий лепет неодарённого, несостоявшегося взрослого. Только и всего. Конкретно я, конкретно в этой ситуации и конкретно в этот миг, был прав больше, чем кто-либо. Если до этого Фукуда-сенсей активно атаковала мой шахматный строй, то сейчас она перешла в глухую оборону. Оно и ясно, — трудно быть сосредоточенным одновременно и на стратегии, и на собственных мыслях. Только потому, что я много читал, читал больше, чем кто-либо, — я обладал подобной концентрацией. Через некоторое время она с взрослой безучастностью спокойно промолвила: — Может быть, в контрасте этой ситуации ты считаешь свой поступок верным, но что если я озвучу тебе аналогичную ситуацию, которая будет преподнесена несколько иначе? Сейчас именно ребёнок, коему едва исполнилось одиннадцать, доминировал в этой дискуссии. Такому человеку, как Фукуда-сенсей, ничего не оставалось, кроме как попытаться убедить меня в аморальности моего мышления под другим углом обзора. — Допустим, — этим я подталкивал учителя продолжить. Она перешла фигурой в наступление и начала. — Предположим, что перед тобой щенок — беленький, бездомный, но породистый щенок, который ранее тебя укусил... Он попал под машину, болезненно барахтается лапами и истекает кровью... Ты пройдёшь мимо или же поможешь ему? *Стук!* Чтобы нисколечко не растерять решимость, я моментально прервал наступление блоком. — Очевидно, пройду мимо. — Ч-что?.. По изумлённым глазам девушки, я читал искренность: ей определённо виделось, что я отвечу иначе. Из-за этого взгляда моя уверенность терялась — я вновь взял тёмного короля со светлой короной и с максимальным хладнокровием в голосе безучастно обосновал: — Равно, как и для людей, собакам также всё возвращается бумерангом. Я не мессия и не альтруист, так каков резон спасать собаку, что ранее меня ранила и оскорбила? — Ты действительно думаешь ровно то, что говоришь?.. Она тянулась за соломинку, словно утопающий. Однако ей повезло — соломинка оказалась стальным прутом, — бравой морской или альпинистской верёвкой, если хотите. К добру или к худу, ей всё же удалось зацепить меня. «Ты действительно думаешь ровно то, что говоришь?..» — … Это был действительно хороший вопрос. Пускай из моих уст и лилось дерьмо, но было ли оное и на уме? — тоже хороший вопрос. Оба данных вопроса, так или иначе, были о мести или сострадании. Даже сам Аристотель, несомненно, поразился бы моим вдумчивым, не обделённым прагматикой, логическим размышлениям, — и тем не менее, Фукуда-сенсей, не ожидая ответа, продолжала: — …Тот же самый щенок, которому бы ты спас жизнь, — что если после этого эфемерного события, он стал бы твоим верным другом? Говорят: от любви до ненависти один шаг, равно как и наоборот. — Может быть и так, вот только… — я бросил на учителя укоризненный взор. — …Ваша ошибка в том, что Вы не видите очевидной истинны: у собаки — простая душа, нежели чем у человека. Я снова совершил незамедлительный ход без намёка на слабость. Мадемуазель скользнула рукой по столу, лёгким движением отделила дольку мандаринки своими бедными пальчиками и, прислонив ту к губам, отвергла: — А вот здесь, как по мне, ошибаешься уже ты, — и по-детски улыбнулась, когда кисло-сладостный, цитрусовый вкус оказался на языке. Казалось, я сидел не перед преподавателем, а перед ослеплённым глупой невинностью ребёнком. Ребёнком, не имевшим понятия ни о мести, ни о сострадании, ни о душах, ни о боли, ни даже о росте и приуменьшении. Ребёнком, что едва ли явился на свет, но уже успешно познаёт мир. И мир тот обделён вечным мраком сожалений и страданий, — впрочем, обделён всем тем, что, по своему недалёкому неусмотрению, рождало ненужные и пропащие души. Я был дефективный, был ненужный, был пропащий, — и душа моя воспевала песни о белом поднятом флаге. И тем не менее, я не сдавался и был глубоко убеждён, что нисколечко не заблуждался. — Ошибаюсь, говорите? И в чём же, позвольте узнать? Леди вальяжно, но не менее от того роскошно, уложила ногу на ногу, после чего начала свой увесистый монолог: — Душа... Видишь ли, я считаю, что душа есть во всём, и душой не обделено ничто. Нет величайшей ценности, чем ценность души сущего — и пол, возраст, царство, класс, тип и прочее не имеет для этого никакого значения. Все души — равноценны, однако, между тем, порой и неравно богаты. И всё же все они заслуживают право на своё существование, на свою ошибку и на своё прощение… — Вы это к чему? — искренне не понимая, я напряг бровь. Она впервые улыбнулась, выражая в своих глазах силу, уверенность и убеждённость, свойственные только людям, коим глубоко за сорок, — однако за сорок этой даме и в помине не было. — Собаку, которую ты убил своим циничным, инфантильным решением, в конечном счете, убила тебя. — … *Стук* Тихий приглушенный звук в аккомпанементе с её размеренными, не лишёнными мудрости, словами — погрузили мою душу в хаос и уныние. Мой ферзь пал. Игральная фигура, которую порой почётно именовали дамой, утратив свою непорочность, решимость и надобность, в результате проиграла коню. Ситуация, подобная этой — когда под удар попадали две фигуры, называлась в шахматах — вилкой. Либо дама, либо король, — выбор был очевиден. В ту секунду я долго смотрел на коня — предвестника хаоса. Душа короля, душа дамы или душа коня, — в шахматах душа каждой фигуры была равноценна, пускай и по своей мнимой ценности король и дама возвышались над всем прочим. Королю не одолеть короля, даме — даму, коню — соответственно, коня. Каждой из этих душ требуется цель — и от простого, каждая из этих душ не способна существовать без цели. Иными словами, каждая душа одним своим существованием набивает себе цену. Однако… я отказывался этого признавать. Ведь, по моему скромному мнению, некоторые души не должны были существовать. — Так… ты будешь мандаринку?.. Фукуда-сенсей, вновь протянула руку с неказистой долей фрукта. *Стук!* Моим ответом стал оглушительный шахматный ход. — Это… Я срубил коня, который некогда срубил мою даму, — партия продолжалась. — Не примите за превратность, но я не согласен, — говорил я. — Душа не умирает от одного неверного поступка. Душа человека — вещь более мобильная, чтоб Вы понимали. Если бы люди умирали от принятия одного неправильного решения, то Земля была бы усеяна целыми горами трупов. — Так ты уже считаешь, что поступил неверно? — она мило усмехнулась, возвращая дольку мандарина на место. — … «Лишь в контексте ситуации с собакой!» — хотел недовольно воскликнуть я, но поперхнулся словами. Такой ответ являлся бы ровно тем же самым, как если бы я самостоятельно признал её точку зрения наиболее достоверной. — Душа человека, особенно ребенка, напоминает колодец — глубокий колодец с чистой водой, — начала она. — … Я не торопился её перебивать — мягкий очаровательный голос тешил мой слух, отбивая всяческое желание на сопротивление. — …И когда какая-то мысль очень неприятна человеку, он прячет её в ящик и бросает в колодец, на самое дно. Он слышит всплеск — и неприятной мысли как не бывало. Но… она остается... Даже самый глубокий колодец имеет дно, и, если что-то исчезает с глаз, это не значит, что оно действительно исчезло... — … — …Ящики, в которых заключены дурные мысли и чувства, гниют, и эта гниль может отравить всю воду и сделать человека безрассудным или даже помешанным. Этими словами она недвусмысленно намекала, что моя мстительность могла являться банальным помешательством. Словно удовлетворённая своим завуалированным, не лишённым символики, монологом, девушка поднесла дольку мандарина к своим нежным губам в предвкушении сладости, однако… *Стук* — Учитель… скажу Вам честно по секрету: не достаточно цитировать Кинга, чтобы меня поразить, вдохновить или уж тем более убедить. …из-за глубокого изумления выронила ту обратно на стол. На сей раз уже от моих индифферентных и бесстрастных рук пал ферзь белого цвета. — Эх… А я так надеялась сохранить эту даму, — она насмешливо повесила нос. — Вы, конечно, от этого не обогатитесь, но собирать мёртвые души Вам ничто не запрещает, — я протянул ей срубленную фигуру так, словно протягивал обглоданную кость собаке. Леди забавно похлопала глазами, озадачено наклонила голову и посмотрела с нескрытым для взрослого человека удивлением. Я был уверен: она не возьмёт этой дамы. Однако каково же было моё удивление, когда ко мне потянулась рука. И когда до фигуры оставались считанные пять сантиметров, та же ранее указанная рука легла на мою голову и приятно потрепала каштановые, сухие, как моя душа, неухоженные волосы. — «Мёртвые души», «Глаза дракона»… А ты, видно, много читаешь зарубежную литературу, раз можешь с иронией оперировать собственными знаниями, — Фукуда-сенсей ласково улыбнулась мне. — А Вы, видно, любите читать фэнтези или работы Кинга, раз дословно способны извлечь и запомнить из них занимательные цитаты. В ответ на её улыбку я не мог сделать аналогичного. Хоть я и отказывался принимать её точку зрения, в одном я с ней был абсолютно согласен… …   [1. Сострадание] [2. Месть]   … Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит несчастье. Наша нервная система не пустой звук, не выдумка. Она — состоящее из волокон физическое тело. Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно. Я не был сделан из стали, камня или же дерева. И именно потому, что я не желал без конца насиловать и терзать свою душу страданиями, я собирался… *Стук!* …отомстить. — Не понимаю, как с твоей способностью говорить и навязывать свои идеалы, ты остался совсем один?.. По ходу игры полюбопытствовала Фукуда-сенсей так, словно обращалась с этим вопросом к себе. — Не нужно софистики, умение говорить ещё не делает Вас душой кампании, это лишь одно из совокупных качеств, — отмахнулся я. — Что касается «навязывания идеалов»… не значит ли это, что своим навязыванием идеалов я лишь обделяю вниманием личные идеалы других? Мы продолжали безучастно совершать ход за ходом. Каждый из ходов был отражением одной из мыслей, — и от простого, ход есть отраженье мысли. Агрессия, сострадание или равнодушие являлись следствием мысли отравленной чувством, а значит, соответственно, также и являлись ходом, опороченным желанием. Совершая ходы, мы с Фукудой-сенсей порочили оные своими чувствами и вместе с тем обличали, кто мы есть на самом деле. Наша партия уже давно превратилась из игры ради «интереса» в борьбу за идеалы, а потому ни учитель, ни ученик — каждый из нас — не имел права проиграть. И пока девушка размышляла над своим дальнейшим шагом, я, оценочно глядя на доску, ровно заявил: — Вы, вроде, взрослый человек, но не понимаете простой вещи… — … Учитель замер вместе с фигурой в руке и перевёл на меня взгляд. Я вздохнул и закатил глаза. — …Люди — априори нелогичные существа, мотивацию и потребности которых до конца осознать невозможно. — … Мне казалось, что данное молчание более не закончится никогда, однако я ошибался. — Глупости, — улыбнулась Фукуда-сенсей. — В мире нет ничего, что было бы обделено мотивацией и потребностями, — и не имеет значения, даже если мотивацией является цель, а потребностью — влечение. Люди, животные, растения — всё живёт в соответствии со своим предназначением, — именно оным они и мотивируются. — … С этого момента темп игры ускорился. Едва я совершал свой ход, как девушка отвечала мне своим, сопровождая при этом каждый аргументированным замечанием. — Только потому, что я осознаю твою мотивацию, я могу назвать корень твоего заблуждения. — Вот как? — сказал я со сдержанными нотками сарказма. — Ну же, поведайте мне тогда, в чём состоит моя мотивация и моё заблуждение? Победоносно ухмыльнувшись, она, внушая уверенность, неторопливо начала: — Помнишь щенка, о котором мы говорили ранее? — это был вопрос, не требующий ответа. — Что если я скажу, что столкновение с машиной — это не единственное из возможных зол, которые происходили с этой собакой? — Допустим, — я вынуждал её продолжать. Мне казалось, что ничего не изменится, если прибавиться причинно-следственных связей; казалось, что надбавка проблем не повлияет на моё желание мстить; и, в конечном счете, казалось, что мучений и боли существа будет недостаточно, чтобы разбудить моё сострадание. И тем не менее, против моего собственного предположения… — Что если этого щенка постоянно пинали?.. Что если я заявляю, что именно банальное отношение людей к щенку стало следствием того, что он обнажил на тебя клыки?.. Но, так или иначе, Ты, томленный желанием мести, убил его… и вместе с тем обделил себя возможностью своим состраданием спасти и воскресить его душу, а также… и свою… — ?! …на этот раз именно я оказался тем, кто был слеп, словно новорождённый младенец. — Теперь ты понял?.. Как я и сказала, своим циничным инфантильным решением, ты в конечном счёте убил и его душу, и свою собственную… А это, насколько тебе хватает мудрости, самый настоящий, глупый, детский поступок, нисколечко не сведущего в жизни ребёнка. Только и всего. — … *Стук* Вновь тихий, ритмичный звук разбавил тишину комнаты для консультаций. Мне был поставлен мат. В ту самую секунду, я видел себя щенком. Щенком с каштановой шёрсткой, грязной моськой и неухоженным видом; щенком без ошейника на шее, даже без намёка на собственное имя; а также щенком, что едва познав боль и отравившись страхом, сошёл с пути любви и сострадания, отдавшись недоверию и слепой ненависти. И этой слепой ненавистью, подпитанной страхом, он в конечном итоге подпитывал своё желание мести. Действительно, я был щенком — помешанным щенком, ослеплённым ненавистью, отдавшимся недоверию, познавшим боль, отправленным страхом и подпитанным желанием мести. Невежественный щенок. — … — … Мы долго сидели так в тишине. «Победителя никто не спросит, правду он говорил или нет» — скажет Адольф Гитлер. «Победителей не судят» — скажет Екатерина II. А кто-то скажет: «Победитель всегда прав». Я не являлся глупцом, что отказывался признавать своё поражение, а потому задал учителю вопрос, повесив нос и всматриваясь в оставшиеся фигуры на шахматной доске: — Вы думаете… люди действительно так просто меняются?.. — Всё изменчиво, и изменчивости не может не подлежать ничто, — Фукуда-сенсей мягко улыбнулась. Это был ответ, не содержащий в себе примера, аргумента или ассоциации, — однако, как бы то ни было, я на большее и не смел надеяться. — Мандаринку? — … На этот раз я не стал отказываться — лишь только смиренно принял лакомство с благодарностью, достойной человека, что признавал авторитет победителя. Мандаринка была на вкус столь же кисла и сладка, как и моё поражение. Широко известно нарицательное выражение «буриданов осёл», слышали такое? Французский философ Ж. Буридан рассказал об осле, который был поставлен между двумя одинаковыми и равноудалёнными от него охапками сена. Не решив, какую охапку предпочесть, осёл в результате умер от голода. Прокручивая в голове данный философский парадокс, я смотрел на панель. …   [1. Сострадание] [2. Месть]   … Именно потому, что я проиграл, а также потому, что не желал оказаться «буридановым ослом», я в то мгновение, наконец, принял решение. «Нет большей мести для болвана, чем благоразумное сострадание» — это тот вывод, к которому я в итоге пришёл, а также тот вывод, к коему я временами питаю жгучую неприязнь. К этому выводу мог прийти только тот, кто обладал качеством сострадательного человека. Качеством, видящем в мести лишь напрасный труд. Качеством, отказывающимся от мести, как от бесполезного занятия. Качеством, воспринимавшим месть, как бессмысленую трату времени. Да, не иначе.  Иными словам, их напрасность, беполезность и бессмысленность заключалась — именно в...  Мести ради мести. Благодаря Фукуде-сенсей я не ступил по этому непредсказуемому пути.  С тех пор необходимость в подобных встречах, как эта, отпала: учителю удалось меня убедить, так что вести к директору более надобности не было. Каждый раз, видя меня в коридоре, Фукуда-сенсей улыбалась мне, — и своей улыбкой напоминала мне о сострадании. В какой-то момент сама её улыбка стала ассоциироваться у меня с состраданием. А затем… и само тривиальное слово «улыбка» для меня обратилось синонимом слова «сострадание». Иными словами, Фукуда-сенсей была тем единственным лучиком света... во тьме моей школьной юности. Свет, который радовал, но обжигал, если ты на него долго смотришь. Да, именно так. Здесь не могло быть ошибок.  «Интересно, как она сейчас?» — порой меня посещает этот вопрос. Забавно, но чаще всего это происходит именно тогда, когда я вижу рыжие головки мандарина, вдыхаю аромат цитруса или делаю выбор между местью или состраданием.   Глава 5 Учитель и ученик I 14 апреля 2017г. Это был обычный день — день, не суливший собой неприятности. Утром вторника я поздно встал, а потому всё делал впопыхах: умывался, одевался, кушал, пил и уходил. Впереди виделся тяжёлый рабочий день, так что на завтрак традиционно Юи отменно наготовила сытной пищи, по типу: увесистой чашки риса, мисо супа, рыбки и солений, — впрочем, всего того, что содержало необходимую энергию на этот непростой день. *Дзинь!* Юи, как ни странно, также сегодня опаздывала, а потому я решил подвести её на велосипеде. Нет ничего необычного, если такой никому ненужный ученик, как я, опоздает на один или два урока, — вряд ли на подобную неестественность кто-то обратит внимания. Однако когда речь заходила о таких людях, как Юи, — необоснованное отсутствие вызвало бы, как минимум, недоумение, волну непонимания и возмущения. Отсутствие солнца в небе, как правило, замечают все. Сестра не стала препираться, а даже напротив — приняла мою помощь с благодарностью. Мы ехали в абсолютном молчании. Единственное, что нарушало тишину между нами — это беспрерывный поток ветра, который со свистом врезался в нашу одежду, заставляя ту спрессовываться на теле. Всея «светило» неба — солнце — сегодня жутко напекало спину, из-за чего возникало сильное ощущение тяжести внутри. Вкупе с ветром — данная тяжесть лишь удваивалась. На улице не было ни души, так что ничто не нарушало нашу мнимую идиллию. Под напором ветра подол моей рубашки вздымался вверх и тут же ненадолго оголял участок кожи между брюками и пиджаком, тем самым охлаждая. Чёлка же всё кружила перед глазами, неприятно щекоча острыми кончиками волос мои бессонные веки, маленький нос и уши. Моя сумка стала по ощущениям — непомерной ношей, которую я при всём желании сбросил бы где-нибудь на пути к школе Юи, дабы только потерять немного в лишнем весе. Я почувствовал утомление: моё дыхание стало прерывистым, а на лице выступили капли пота. От скуки я взглянул на Юи боковым зрением. Она сидела на багажнике, с силой вцепившись в меня: руки Юи облегали мой мужественный стан вокруг, обдавая жаром её тела. Каштановые хвостики Юи взвивались в воздухе и тянулись лентой против потока ветра, награждая тот ароматом застоявшейся, приторной ванили, исходящий от девушки. Её матроска содрогалась, трусилась и возвышалась к небосводу, обнажая пупок и прочие пикантные участки тела. То же касалось и юбки, которая клубилась и мгновеньем опускалась, тем самым демонстрируя миру откровенную бледность её юных бёдер и местами ягодиц. Живые, выразительные, серые глаза девушки сейчас не глядели на что-то определенное, нет. Напротив, казалось, они смотрели в пустоту, словно бы желая отыскать некий ответ. Радужки не двигались, зрачки не расширялись. В данную секунду эта юная леди выражала собой само Умиротворение. Однако губы Юи были тесно сжаты, зубы — стиснуты, — вместе с острыми зрачками и интимно прижатым к её тельцу медведем, — явный признак напряжения читался на её физиономии. Какое сосредоточение… Мы с Юи жили на окраинах города, нежели в его центре, а потому путь до школы пролегал несколько дальше, чем сперва могло бы показаться. Без меня — Юи точно опоздала бы. Диковинное безлюдье сменялось переизбытком толп «рода человеческого»: разных полов, возрастов и типа деятельности. Таким образом, мы пересекли старые, тихие закоулки и уже вовсю двигались среди шумных улиц «мегаполиса». Тем временем повсеместно властвовали голоса людей, гудки машин и красочное напевание ещё пока живой природы в парках. Спустя ещё несколько минут, Юи всё-таки нарушила безмолвие. — Братик, мне нужно тебе кое-что сказать… Исходя из моих наблюдений, наш диалог будет явно не о повседневности. — В чём дело? — равнодушно поинтересовался я. — С некоторых пор я буду вынуждена возвращаться домой позже и отправляться в школу раньше, в том числе и на выходных… Ты же не против?.. Уголки бровей Юи опустились, источая нескрываемое беспокойство и лёгкую печаль. — Думаю, что это не такая уж большая проблема. Делай, как знаешь. Тогда я ещё не считал это большой проблемой, — как же сильно я ошибался. — Однако в чём причина? — поинтересовался я. — Клубная деятельность и студсовет… Полагаю, я буду очень загружена этот месяц, но в следующем обязательно должна реабилитироваться… Надеюсь, ты не сильно на меня обижаешься?.. — она понурила носик и опустила грустные глаза. — Это, конечно, прискорбно, но… не конец Света, верно? Потрачу это время, чтобы основательно закрепить свою позицию в школе. Так что… не беспокойся, Юи. — Спасибо, братик… Юи ещё интенсивнее прижалась ко мне — я даже начал волноваться за свой позвоночник. Я не видел особых причин, чтобы меня благодарить. Таким образом, мы добрались до её школы и распрощались, после чего я в одиночестве направился прямиком к собственной школе — Старшей Сакурай. *Дзинь!* Добравшись до учебного заведения на своём стареньком велосипеде, я оставил тот на велосипедной парковке и направился к входу. Как выяснилось, я не опоздал на ни на один урок.  Терпеть… не могу… толпу. Несмотря на весьма поздний визит, я попал в самый разгар школьной толкучки — в раздевалке было не пропихнуться. Кто-то болтал, пока переобувался; кто-то расторопно читал или легкомысленно перебрал вещи в сумке; а кто-то с особым усердием, из-за давления толпы, пытался достать сменку из шкафчика. Крики, смех и разговоры — гул расходился повсеместно, — казалось, коридор вот-вот утонет в голосах, словно всеми узнаваемый Титаник в океане. Вместе с учениками и звуками в этом месте смешались ароматы: где-то отвратительно пахло потом и недельными носками; где-то доносился запах разных женских и мужских, дорогих и дешёвых, фруктовых и цветочных духов; а где-то благоухало букетом пряностей, овощей, фруктов или же мяса. Словом, здесь, казалось, содержался аромат всего, как если бы я находился на базаре. Одним словом я это называл: «Бардак». Интересно, им хватит пяти минут, чтобы рассосаться? — размышлял я, стоя у самой крайней входной двери. — О, это же Такеши-кун! Привет!.. Пока я находился в раздумьях, кто-то с мягким, тонким, неуверенным голосочком и активной походкой окликнул меня со спины. Господи, только не она… Мне не нужно было разворачиваться: я уже знал, кто ожидает меня позади. Мы же вроде условились вчера? Эта шумная и неугомонная девица действительно собирается доставать меня до конца учебного года? Или же она собирается доставать меня до конца моей жизни? Я вальяжно развернулся и встретил этого человека безучастным молчанием. — Эй, ты долго будешь меня игнорировать?.. — девушка мило надула щёчки. — Мы вроде бы с тобой об этом говорили вчера, Томако-сан. Ради всего святого! Я действительно не мог понять, в чём заключается её выгода. Не раз я задавался вопросом: «Сколько же раз мне нужно ей отказать, чтобы она оставила меня в покое?». Эта юная леди с персиковыми глазами и пышными грудями не уважала, по-видимому, ни себя, ни меня, ни мой личный выбор, ни моё личное время. Если нужно быть предельно честным, то она чертовски мне надоела. — Я же сделал выбор, не так ли? Разве тогда тебе не стоит его уважать и следовать моей воли? — ворчал я, смотря на неё с безразличием. — Ух, а сегодня действительно много народу. Игнор?! Томако прищурено вглядывалась в толпу, словно пытаясь высмотреть знакомые лица. Хоть я и обратил внимание на данную странность, но решил пока про оную забыть: ученики начали постепенно расходиться. Заприметив свободное пространство рядом со своим шкафчиком, я поторопился занять место. В спину мне прилетела реплика: «Ах, подожди!», однако та растворилась в шуме толпы. Настигнув меня, Томако обидчиво пробубнила: — Блин, я же попросила подождать, — и удручённо вздохнула. — Я и не собирался тебя ждать, Томако-сан, так что оставь меня в покое. Не дожидаясь девушку, я начал отчужденно переобуваться.  Когда с данной задачей было покончено, я увидел среди толпы приближающуюся к входу компанию в лице шести человек: Танаки, Маки, Ёсимуры и трёх девушек с Комией во главе. С виду группа очень дружно и весело общалась, не подавая признаков ссор и конфликтов. Даже такой занятный кадр, как Танака, нашел себе собеседницу в лице той же самой Комии. Наибольшее внимание вызывал у меня Ёсимура: он наблюдал за друзьями, находясь на некотором расстоянии, и тонко улыбался, когда к нему обращались. Его глаза выглядели неприземлённо, даже несколько отсутстующе, словно бы мысленно он был не здесь, а где-то далеко.  Завидев компанию друзей, Томако напутственно помахала им рукой и подозвала к себе. Что-то здесь не так… Чего добивается Томако? Почуяв неладное, я поспешил ретироваться. — Послушай, Такеши-кун, я тут хотела сказ-… Постой!.. Не успела она договорить, как я тут же скрылся среди масс непросвещённой черни. Я не мог знать наверняка, к чему она стремилась и чего желала, — и моё любопытство её поведение нисколечко не пробуждало. Единственное, что я действительно мог — это предполагать, и предположение моё заключалась в следующем: «Неужели Томако только что хотела связать меня с этой группой?». Я использовал слово «связать» по той простой причине, что именно такой представлял себе дружбу, которую она всучивала мне насильно. Навязанная. И никак иначе её невозможно было охарактеризовать. Однако то, в чём я неоспоримо уверен, — Томако не имеет права фальсифицировать мои идеалы. Я более не способен находиться среди общества, — мысль, которая посещала меня каждый раз, когда я тешил себя мечтами о дружбе. Не я отвергнул общество, — это общество отвергло меня. Брошенный обществом на болотные тропы из собственных ничтожных слабостей, я раз за разом прокладывал себе путь. Не я опорочил общество, — это общество опорочило меня. Обреченный обществом на вечный позор из собственных бесчестных поступков, я вновь и вновь отмывал своё имя. Не я порицал общество, — это общество порицало меня. Осужденный обществом на невыносимое одиночество из собственных смердящих печалей, я снова и снова губил свои идеалы. Я был отвергнут, был опорочен, был порицаем, — и от того ежесекундно задавался вопросом: «Что же такого должен был сделать ребёнок в прошлой жизни, чтобы заслужить столь подлые страдания?». Возможно, наблюдая за мной лишь с некоторых пор, Вам могло по причине неосведомлённости показаться, что жизнь моя — не так уж и плоха. Однако… тогда разрешите мне задать Вам вопрос: «Когда Вы говорите сердцу, что где-то «земля зеленее», становится ли ему от того отраднее? Становится ли ему легче?». Хотите Вы того или нет, но я позволю себе ответить за Вас: — Это не так... — Тогда… почему ты… меня избегаешь?.. Как только наступила большая перемена, я взял сумку и отправился на поиски места для сегодняшнего обеда. Мой темп был медленный, немного неуверенный, поскольку я всё ещё нерешительно размышлял: искать новое место или всё же податься на крышу? Именно в этот самый момент меня вновь перехватила в коридоре Томако. Голос девушки казался мне слабым и прерывистым, будто голос человека, в горле которого скопились комки, вследствие невыносимой жажды. Её выражение лица было бледное, как у сироты на похоронах. Именно с таким неважным видом она окликнула меня, спрашивая следующее: «Такеши-кун… ты меня ненавидишь?». Ввиду нескромности и прямолинейности задаваемого вопроса, я даже немного растерялся и, пряча глаза, посмотрел в пол. — … — … Мы лишь молча стояли так некоторое время. Мимо нас один за другим проходили разнообразные, незатейливые и чем-то озабоченные ученики, которые отсутствующе за нами наблюдали, держась на расстоянии. Столь странная пара мало волновала их, а нас — мало волновала пара их любопытствующих глаз. — Чего они стоят? — Без понятия. — Посторонись! Пускай в коридоре всё громыхало, кричало, говорило и шептало — для нас с Томако звук являлся обыкновенной мнимостью, на которую мы не обращали и капли внимания. Я не понимаю… не понимаю… совсем не понимаю!.. В мире не существовало ничего немотивированного, — именно поэтому я не мог понять, в чём заключался мотив такой девушки, как Томако. Казалось, я вот-вот на этом мозг сломаю: в моей голове, то и дело, рождались всё новые и новые гипотезы. Томако пытается выслужиться за мою помощь? Или же испытывает к такому отбросу, как я, жалость? Действует она по собственному добродушию, или всё же то, что эта своенравная девушка в себе скрывает — это чудовищное лицемерие? — меня терзали эти дотошные вопросы. «Тогда… почему ты… меня избегаешь?..» — как бы то ни было, среди них в голове захлебнулся и её вопрос. Потому что я… тебе нисколечко не доверяю… Не находя себе места, но предельно построив свою речь, я в конечном счёте монотонно, соблюдая паузы, ответил: — Я люблю тебя, Томако-сан… — девушка отпрянула, жутко покраснев и выпучив очи. — Люблю за персиковые глаза, люблю за эгоистичную доброту и люблю за непредвзятую душу... Люблю, как человека… — … Казалось, застенчивое изумление сменилось холодным гневом. Сквозь слёзы униженья, девушка впивалась в меня своим острым, отчужденным зглядом. Я даже, было, подумал, что за мою невинную шутку, она самостоятельно сварит меня в котле, не дожидаясь повестки из ада, — и тем не менее, я продолжил: — Однако… единственное, что ты не понимаешь… так это то, что твоя мнимая жалость меня жутко оскорбляет. — Такеши-кун, на самом деле я… *Хлоп!* Мне со шлепком прилетел подзатыльник — я замолчал; моя собеседница тоже. Страх… В мои виски отчётливо стучался молоточек страха, — и страх тот, в отличие от немотивированной дружелюбности Томако, являлся прекрасно мотивированным. Передо мной, как день, пронеслись ужасающие воспоминания из младшей и средней школы, которые я, нисколечко не скорбя сердцем, пожелал бы наконец-то забыть. …   — Эй-эй, давай лей, я держу дверь! Хи-хи!..  — Ха-ха! Тебе пора искупаться, Такеши!..   … Ощущение унизительной сырости на теле, запах отвратительной вони в носу и чувство ноющей боли в сердце, — лишь за одно мгновение душа вновь испытала муки и страдания издевательств пятилетней давности. Всё повторится, — уже не веря в лучшее, рассудил я, — потому что… меня уже выбрали целью. Не оборачиваясь, я уже знал, кто стоял позади меня и дышал в спину. — Здорова, Такеши! Давно не виделись. Как поживаешь? — нагло обратился парень, который в недавней схватке безжалостно разукрасил мне лицо. — Можешь не отвечать: мне всё равно без разницы. Сходи-ка лучше нам за булочками.  — Хах, да! Было бы просто прекрасно! Ты же не занят? Мне явно угрожали взглядом. Это не просьба. Это приказ. Все ученики, что находились рядом, резко зашептались, завозились, замешкались, словно крысы под крыльцом. Будь я не я, если бы не бросил на них взгляд украдкой. В наследство, они оставили мне тот же взор. Я отвернулся: стало стыдно. Однако от чего же стыдно? Да от того, что люди, которые мне вовсе безразличны, смотрят на меня в столь жалкий и незащищённый миг. Поправив помятый воротник рубашки, я с равнодушием обернулся и ответил: — Конечно, почему нет? Они заулыбались, а я протянул руку. — Деньги давайте. Такой прямолинейной наглости парни не ожидали. — Ты видно не понимаешь, крыса, — прошипел он. — Ничего, и на тебя найдётся управа. Его напускная, дружелюбная улыбка не пробуждала во мне тёплых чувств. В душе я его уже испытывал к нему нечто близкое к ненависти и мысленно зачитывал парню проклятья целыми эпиграммами.  По-дружески приобняв за плечи, эти два амбала меня насильно куда-то повели. — П-постойте! Куда вы его ведёте?!.. Засуетилась Томако, увидев подозрительную активность. — Прогуляться, — ответил рослый парень с пепельно-русым цветом волос. — Лучше не вмешивайся, тварь. Стриженный под ёжика, узколобый старшеклассник перешёл на оскорбления. Я не являлся девушкой по имени Томако Айри, — и тем не менее, смог ощутить это крайне неуважительное, я бы даже сказал, унизительное отношение. Хоть это и было лишь моим воображением, но я чётко видел, как Лысый пытался опустить её лицом в грязь.  Испытывая жуткое отвращение, я остановился и, равнодушно смотря в глаза Лысого, тут же огрызнулся: — Рот помой, а то от тебя смердит. — Ты!.. Старшеклассник буквально раздирал меня взглядом. Раздирал так, как волк раздирает клыками заблудившуюся в лесу шавку. Однако он не мог мне навредить, — по крайней мере, не здесь и не сейчас, и не под таким количеством чужих глаз. Уверен, начнись тут потасовка — и Президенту студенческого совета уже вряд ли бы удалось замять это дело. Глупцов бы просто-напросто выдворили из школы, и всё на этом. Пока я находился здесь, я чувствовал себя в безопасности, а потому — позволял себе наглеть, хамить. Но было ещё одно незаконченное дельце — Томако; мне следовало её поскорей прогнать.  И то, что я желал сказать ей больше всего на прощание — это: «Я в твоей помощи нисколечко не нуждаюсь». — Томако-сан, спасибо за всё, но дальше я позабочусь о себе сам. — … Я увидел это лишь на секунду: опустившуюся голову девушки, из-за которой мне не представилось возможности заглянуть в её глаза; оскаленные зубы, из-за которых я не смог ощутить тепла её улыбки; а также напряжённые руки, из-за которых я был не в силах поразиться изысканной нежностью её пальцев. Во всём этом читалась боль, — нет, правильнее было сказать: казалось бы, боль читалась в каждом её жесте. «За последнее время я принёс ей много страданий​​​​​​» — данная мысль привела меня к весьма пренеприятнейшему выводу: «Девушка, по имени Томако, избавится от своих страданий только в том случае, если избавится в своей жизни от меня». Ведь действительно, зачем терзать своё сердце тем, кто тобой пренебрегает, обижает и раз за разом осыпает колкостями? Одна из величайших болей сердца заключается в отсутствии понимания оного сердцами других людей. Именно такую боль, по моему скромному мнению, испытывала девушка в этот момент. Не потому, что я её не понимал, а потому, что лишь упорно делал вид, что нисколечко не понимаю. Уверен, подобное поведение ранило её до глубины души куда больше, чем ранее озвученное оскорбление. — Ты там совсем страх потерял, чёртов выродок? *Хлоп!*  Бравая, нехилая пощёчина сотрясла воздух.  Пребывая в мыслях, я и не заметил, как уже находился на коленях в школьном переулке, где Танака ранее пристал к Комии. Одного оглушительного шлепка оказалось достаточно, чтобы отправить меня мордой в пол. Щеку здорово прижгло, — я отчётливо ощущал след ладони на ней, и данный щиплющий зуд меня жутко раздражал. Я выпрямился и посмотрел Лысому ровно в глаза. Теперь его внешность отчётливо отложилась под коркой моего сознания: от белой рубашки поверх чёрной футболки, до каждого открытого участка его кожи.  Он имел крайне высокий, по японским меркам, рост и спортивное телосложение; его фигура была стройная, немного худощавая; стан — тонкий, гибкий, точно тростинка; поза — нарочито важная, отдающая агрессией; походка — в свою очередь, тяжёлая, медлительная, с некой хроматой на одну ногу. Однако я не знал: патология ли это или следствие травмы?  У него были тёмно-бардовые волосы, напоминающие собой цвет шоколада смешанного с малиной; причёска — очень короткая, взъерошенная, неухоженная, стриженная под ёжика; на голове — торчащий, словно трава, хохолок.  Лицо же его вызывало особенный интерес: на нём отпечатались занятые и даже немного интригующие черты. Например, на его лице имели место быть: несколько кривой нос, вероятно, вследствие драки; морщинистый, прямой, натуженный лоб; побитые, узкие губы; во рту — пару выбитых зубов; а также вечно острые, нахмуренные брови. Тут и там прослеживались на теле синяки, местами ссадины, кровоподтёки; на кулаках образовались струпы. Сам по себе он являлся собирательным образом задиры и хулигана в одном флаконе, — эдакий амбал.  Два багровых глаза, точно уголька, — они смотрели на меня. В них я видел злобу, недовольство, возмущение и некое непонимание — всё это было в купе с раздражимостью. Взгляд его отличался какой-то внешней враждебностью, презрительностью, даже предостерегающей яростью, но между тем и некой потерянностью, странной отчуждённостью. Именно такими словами я бы охарактеризовал его глаза и взгляд. Но, так или иначе, кто-то внутри меня храбрился, — и этот кто-то заставлял меня задуматься: «Кто этот человек? Это же не я, ведь так?​​​​​​».  Вышел месяц из тумана...  Я невольно начал вспоминать считалочку.  *Хлоп!* В следующую пощёчину было вложено куда больше сил, чем прежде. — Эй, мудак, ты язык проглотил? — Лысый приблизился к моему лицу и, схватив за каштановые пакли, настойчиво вгляделся в глаза. — … Даже если мне и было, что сказать, я банально боялся. Боялся, что следующий замах окажется уже ударом. Боялся, что следующий замах окажется куда более интенсивным и быстрым, чем прежние два. Так или иначе, моя детская робость являлась элементарным, предсказуемым и древним, как само Время, страхом боли. Мне не хватало храбрости, чтобы ответить, однако, несмотря на это, хватало храбрости, чтобы вновь и вновь выпрямлять спину и поднимать на него безучастный взор. ...Посчитать своих болванов...  — Ты от этого удовольствие, что ли, получаешь? Аж вымораживает… — … *Хлоп!* Сколько бы он ни старался, у него не получалось добиться от меня реакции, — и данный факт приводил его в бешенство. Когда человек в страхе бежит от собаки, та бежит ему вслед. Ведь псина всегда понимает: если бежит — значит, боится, а если боится — значит, жертва. В момент представления пред нами сущего мы понимаем, кто мы: жертва или же хищник? Я знал, что я — жертва. Знал и боялся, — и Лысый с Яширо знали об этом тоже. Именно поэтому моё безмятежное поведение их безмерно возмущало. ...1... 2... 3... 4... 5... Однако им не хватало мозгов, чтобы понять, что моя смелость — это обыкновенная, напускная фальшь. Фальшь, за которой я скрываю свои слабости и недостатки; фальшь, благодаря которой я могу демонстрировать своё обременительное спокойствие; а также фальшь, из-за которой я не способен показать своего истинного лица. Я лишь храбрился.  Щека болела уже невыносимо, так что я нагнул голову и отвернулся в сторону, — только бы не по той же стороне...  — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, ублюдок! — … *Хлоп!* Вопреки моим тщетным попыткам укрыть больное место, Лысый отвесил следующую пощёчину по той же щеке, что и ранее. Однако силы на этот раз он вложил намного больше. От этого шлепка у меня даже в глазах потемнело, и закружилась голова — я ощущал, как желали подкоситься ноги. Столь оглушительный удар заставил во мне проснуться давно спящий, изнеможённый, годами забытый, стонущий вопрос: «Почему я?». Я убеждён, что каждый человек хотя бы раз в своей незаурядной жизни задавался столь заурядным вопросом. Испокон веков люди являлись существами жутко эгоистичными, а потому они по своей нескромной эгоистичности считали, что именно на их маленькие плечи выпадают все мирские мучения. Вопрос «Почему я?» всегда звучит, как вопрос «Почему не кто-то другой?», — и если смотреть под таким углом, то не кажется ли Вам, что в данном вопросе сосредоточен весь людской эгоизм? И я понимал этот факт — причём, понимал, как существо, не обделенное состраданием, — я бы даже сказал, что понимал, как человек не по годам богатый в этом вопросе мудростью. ...Я иду тебя искать! Так началась игра в прятки.  — Ты глухой или прикалываешься? — … Казалось, Лысый вот-вот не выдержит и пнёт меня, что есть сил, ногой, однако в момент повторного замаха… — Оставь его. Не хватало, чтобы ещё следы остались. …его остановил Яширо. —Чт-?! Ты вообще слышал, что сказала эта мразь там, в коридоре?! — Слышал-слышал, вот только какая нам с него выгода, если ты его тут вырубишь? — вздохнул Рослый, подошёл ко мне и сел на корточки. — Слышь, Такеши, тебе самому-то ещё не надоело? Он ведь не остановится, и ты это прекрасно понимаешь. Разве не проще сделать себе одолжение и согласиться с нашим требованием?  — У меня нет денег. Я отвечал с видом абсолютного безразличия к некогда нанесённым мне ударам. Без ненависти, без приливающего к вискам гнева. — Хватит лить мне говно в уши. По твоему галстуку видно, что тебя обеспечивают, а обучение здесь на коммерческой основе дорогого стоит, чтоб ты понимал, — он указал пальцем на красную удавку на моей шее. — Ты добиваешься того, чтобы на этот раз тебя ударил я? — Едва ли у родителей хватает денег, чтобы содержать меня, — я мысленно ухмыльнулся. Возможно, у меня есть шанс убедить его разойтись с миром. — К тому же… *Хрясь!* Писк в ушах и хруст хряща.  Мне не позволили договорить последнюю мысль — следующий удар Яширо нанёс мне ровно в нос. Всю мою раннюю ухмылку, как рукой сняло. Этот хук справа был настолько сильный, что от ноющей боли во лбу и переносице я стал кататься по земле. Сердце задрожало — проснулись некогда дремлющие инстинкты. Вот недавно я смотрел на них равнодушно, в душе ухмыляясь, а уже сейчас с неподдельным испугом смотрел на расплывающиеся два крупных силуэта в глазах. И расплывалось всё у меня в глазах не потому, что удар вызывал собой головокружение, — хотя это и одна из причин, — а потому, что невольно прослезился. У меня банально потекли горячие слёзы, однако это не являлось проявлением чувства жалости к самому себе или боли сердца, вследствие несправедливости, нет. Это было лишь рефлекторной реакцией организма на внезапно впитанный в себя урон. Едва ли прошла боль, как я, словно запуганный зверёк, боязливо попятился назад. Больше не надо!.. Прошу, пожалуйста, с меня достаточно!.. Хватит!.. Это чересчур… так что, пожалуйста, умоляю, хватит!.. Да, во мне проснулся жалкий трус.  Из носа фонтаном лилась кровь — я прикрыл тот рукой и почувствовал, как соленая кровь тепло струится внутри горла и по пальцам ладони. Меня начало тошнить, и я почувствовал позывы к рвоте, сопровождаемые повторным головокружением и темнотой в глазах. Виски пульсировали, мышцы забились, дыхание участилось. Отвратительное чувство… отвратительная боль… отвратительное состояние... Теперь я понимал Маки: это были не те удары, которые мог выдержать нормальный, незакомплексованный человек, а уж такой закомплексованный человек, как я, и подавно. Они играть не намерены, и тратить время на издевательства не станут: для них главное — это… результат. Причина, по которой я сохранял спокойствие, а также причина, по которой позволял себе храбриться, заключалась в том, что я считал, что их удел — это обыкновенные надругательства, коих мне хватало в младшей и средней школе, а если так, то я бы продержался. Однако этим двум нужны были только деньги и исполнение приказов, чего я, как крайне свободолюбивая персона, себе никоим образом позволить не мог. Яширо приблизился к моему лицу так сильно, что мы могли дышать с ним одним воздухом. Он оскалился.  — Теперь ты будешь делать так, как Я тебе скажу. — … Я уже успел забыть кривые пальцы на его руке. Вместе с тем, я вспомнил хромоту и кривой нос Лысого.  Страх… За что?.. Почему мне снова так страшно, что я не могу ответить ни слова?.. Почему я снова не могу встать, когда нахожусь в унизительной позе на коленях?.. Почему?.. Почему?.. Почему?.. Почему же меня вновь и вновь сковывает и одолевает страх?.. Почему, Боже?.. Именно этот день открыл мою учётную книжку по школьным издевательствам в Старшей школе Сакурай, а также именно этот самый день открыл одну из тех панелей выбора, которые… …   [1. Улыбка] [2. Месть]   … …которые имеют наивысшее влияние на мою жизнь. Символы в панели выбора прокручивались с бешеной скоростью и сияли кроваво-красным цветом. Казалось, данная панель была повсюду: за спиной, перед глазами, в небе, на стене и на земле. Куда бы я ни глянул — везде располагался этот выбор, и от оного мне было не скрыться. Единственное, что я мог — это глупо оттягивать неизбежное. «Выбор всей жизни — это тот выбор, над которым действительно стоит задуматься» — родилась мысль на краю запуганного сознания. Именно поэтому я ничего не выбрал.  Алые капли крови бежали по горлу и своим ничтожным теплом, раз за разом, заставляли меня понять плачевность моей ситуации. От чего ушел, к тому пришёл, — иначе я не мог сказать. Моя первая цель «не стать жертвой издевательств» была не достигнута, как, впрочем, и моя мечта о спокойных, мирных буднях. Скользнувшая, рубиновая росинка упала на ворот моей белоснежной рубашки, окропив ту рыжей слезой. Как чистый лист Вашей мирной жизни пачкается грязью обстоятельств, так и ворот моей рубашки запачкался кровью возникших неприятностей. «Почему?..» — это всё, во что упирался мой вопрос, а также это вопрос, из-за которого мне хотелось выть волком. Кровь продолжала течь.  Кап… кап… кап… Я мысленно озвучивал падение капель и вспоминал считалочку...   Вышел месяц из тумана Посчитать своих болванов Раз, два, три, четыре, пять Я иду тебя искать!    Рекомендации: 1) Читайте произведение со шрифтом Times New Roman! 2) Оставьте комментарий и получите сердечки! ❤️❤️❤️ 3) Нажмите кнопку "Спасибо", порадуйте автора!