Глава 23 — Глава 5.1. В гостях у Юмикавы-сан

Вступление Чёрный таракан — Слышь, кто там в туалете застрял? Подслушиваешь за нами? — Кажется, сюда заходил Такеши… — Бля, чё серьёзно? Там этот упырь? Это же в корне меняет дело! Эй, малой, дуй сюда, слушай, что расскажу. Ты тоже иди сюда — у меня идея. — Ну? Трус, ничтожество, мямля, скот, слюнтяй, хлюпик, лодырь, идиот, кретин, придурок, слабак, сукин сын, лентяй, зануда, отсталый, безмозглый, отаку, задрот, ботаник, сволочь, мразь, чмошник, болван, осел, олух, хлебушек, кирпич, козёл, бестолочь, недоумок, жаба, тряпка, дятел, отморозок, слабоумный, дегенерат, имбецил, лошара, баран, импотент, червяк, рохля, мусор, убожество, урод, убогий, посредственность, муха, ублюдок, позорище, подонок, мудак, гад, насекомое, тварь, пёс, сука, дворняга, собака, засранец, туалет, выродок, грубиян, хам, девственник, пугало, чучело, обезьяна, обоссанец, недомерок, паскуда, извращенец, сброд, грязь под ногтями, крыса, отребье, отброс, шваль, чурбан, вошь, таракан, упырь и пр., и т.д., и т.п. Невероятное обилие оскорбительных слов, согласитесь? Даже я не мог предположить их примерное количество, как, впрочем, не мог предположить и того, сколько из этих слов будет адресовано непосредственно мне. Из перечисленных оскорблений есть хоть одно, которое некогда относили именно к Вам? Сколько раз Вас так открыто оскорбляли? Сколько раз эти оскорбления задевали Ваше достоинство? Сколько раз они попадали в точку? Сколько раз это была просто шутка? Сколько раз? Не помнишь? Вот и я не помню: сбился со счёта на первой сотне, если не на второй. Так будет происходить постоянно, это неизбежно. Всегда будут те, кто издевается, и те, кто терпит издевательства. Разве природа чем-то отличается? Полагаю, мы переняли все самые худшие черты от неё. То, сколько ты проживешь в природе, испокон веков определяется тем, кем ты родился и насколько сильно у тебя развит инстинкт самосохранения. Средний процент выживаемости зайца в природе — менее 70%, а средний процент выживаемости волка — менее 40% при рождении и более 60% впоследствии. Это данные учёных, насколько мне известно. Сейчас мы наглядно видим среднюю выживаемость хищника и жертвы. Чем больше хищник, тем больше жертв ему нужно принять в пищу, чтобы удовлетворить свои потребности. Он будет питаться и духом жертвы, и её плотью, пока не насладиться сполна. И разумеется, когда как травоядное удовлетворяется одной только травой, хищник, в свою очередь, находится в постоянном голоде и злобе. День и ночь. Его раздражает то, что он не может найти пищи, не покинув комфортную обстановку; его волнует то, что уже завтра он будет вынужден искать пищу для своего потомства; его тревожит то, что существует вероятность не найти пропитание до заката и умереть с голоду впоследствии. Его раздражает, его волнует, его тревожит — он беспокоится за свою собственную шкуру и потребности своей шкуры, как бы двусмысленно это ни звучало. Жертва думает, что это именно она находится в невыгодном положении, но это равно для них обоих. Один всегда будет преследовать, а другой — всегда убегать. Это неотъемлемый закон природы. «Чем больше ты по габаритам хищник, тем сложнее тебе удовлетворять свои ежедневные потребности» Это та истина, которую давно следует усвоить людям, смотрящим на жизнь сквозь пальцы. То, что ест человек, отражает то, кто он есть на самом деле. Жертвы всегда довольствуются меньшим, а хищники — рассчитывают на пищу побольше. Однако порой случается так, что хищник нападает на жертву не по своему размеру, ломает челюсть, затупляет клыки и остаётся с носом — это явный признак неверной оценки габаритов того, кого Вы приняли за жертву; признак безумного голода и звериной ненасытности; признак неверного восприятия собственных возможностей. В этом плане хищники редко допускают проколы. Они всегда выбирают цель, соответствующую своим габаритам и отвечающую своим потребностям. И именно это то, что люди переняли у хищников с достатком. — Эй-эй, давай лей, я держу дверь! Хи-хи! — Ха-ха! Тебе пора искупаться, Такеши! — Ребят, а это точно правильно?.. — Ха? Тебе чё-то не нравится, умник? Может, ещё хочешь поменяться с ним местами? — Нет, я не… Ненавижу этот день, ненавижу этот час, ненавижу эту минуту и эту сраную секунду. Ненавижу.  Я помню, как моего носа достигает зловоние сырости, дерьма, мочи и плесени; помню, как с характерным звоном падает металлическое ведро и скрепит ручка; помню, как с своеобразным бульканьем наполняется сосуд; помню, как кряхтит метал, когда его поднимают с пола; и помню, как на меня ливнем, нет, водопадом обрушивается целый слой воды, точно под бравым, контрастным душем, который обычно совершают перед баней. Я всё помню. В моей памяти до сих пор свежо, как ледяной холод расходится по всему моему телу: достигает каждой частички, каждой волосинки, скользит по площади кожи; в моей памяти свежо, как вода стекает с моих волос, рубашки, рук; в моей памяти свежо, как с самых кончиков моих пальцев плюхаются в лужу маленькие, незатейливые, хлористые капли; в моей памяти свежо, как отражает меня лужа: мои серые, бездонные глаза, мой повешенный нос и мою понурую, самоуничижительную, кривую ухмылку. В моей памяти свежо. Я не забуду то, как смех, нет, дикий ржач, нет, дьявольский, ехидный хохот, гогот, хихиканье и фырканье разносится в туалете; я не забуду то, с какими едкими насмешками, оскорблениями и колкостями они обращаются ко мне; я не забуду то, какое самодовольное, брюзгливое, удовлетворенное выражение прослеживается на их лицах; я не забуду то, с каким усердием мои руки цепляются за дверь в надежде спрятаться от правды, в надежде скрыться от презирающих, осмеивающих, острых глаз, в надежде забыться, будто бы меня тут никогда и не было, в надежде здесь и сейчас провалиться под землю. Я этого не забуду. Страх, что гложет меня с самого детства и не оставляет до сих пор. Он не даёт покоя, он меня мучает и душит каждый божий день. Мысли в роде: «А если… завтра?» — верно, каждый раз я задаюсь вопросом: что если завтра я вновь стану козлом отпущения? «Снова». Я не зря употребил именно эту формулировку. Будь то детсад, младшая школа или средняя школа — суть оставалась неизменной: я из раза в раз становился жертвой издевательств. Это казалось мне проклятием.    Я помню. В моей памяти свежо. Я не забуду.   Люди осуждают тех людей, которых на подсознательном уровне считают недостойными находиться с собой на одном уровне. И этим осуждением они наглядным образом дают понять, где место таких людей непосредственно в обществе: внизу или наверху. Неважно, как это звучит; неважно, будь это образно или реально; неважно, чем это будет оправдано — так или иначе, люди будут делиться на тех, кого сбросили в пропасть, и на тех, кому уступили ступеньку. Иной раз человек заблуждается в том, кто здесь действительно является козлом отпущения. Иной раз человек считает, что было бы неплохо выехать из неприятностей за чужой счёт. Иной раз человек не видит ничего плохого в том, что кто-то несчастнее, чем он. Иной раз. Я выжидаю, жду, ожидаю, слышу звонок, затем поднимаюсь с унитаза, раздеваюсь, выжимаю мокрую одежду, следом надеваю её на себя и вытираю пол туалетной шваброй. Я проверяю дверь кабинки, смотрю в окно на небо, тяжело вздыхаю, едва не всхлипывая от отчаяния и жгущего чувства несправедливости, после чего решаюсь вернуться в класс, потому что прятаться в уборной бесконечно — просто невозможно. Ноги ведут меня по коридору; чем ближе, тем медленнее становится поступь. Каждый последующий шаг требует титанических усилий; к моим ногам точно бы подвязали гири. Шажок. Шажок. Ещё шажок. И вот — я замираю. Не двигаюсь. Стою и думаю, представляю. В моих глазах проносится проекция — проекция точная до мелочей: я вхожу в класс, затем хи-хи, ха-ха, гы-гы, фу-фу, потом я прохожу к своей размалёванной парте, встречаюсь взглядом со своей соседкой и, не обмениваясь ни единым словом с ней, ни словом с учителем, ни словом с кем-либо ещё, вяло сажусь за парту и молчу; сенсей не обращается ко мне, он делает вид, словно бы ничего не замечает, и элементарно продолжает свою работу: он не видит смысла давать замечание тому, кто и без всяких замечаний ежедневно получает "выговор"; вслед за тем, как итог, я отодвигаю стул, убираю по отработанной схеме с него кнопки или вытираю разлитый йогурт, проверяю стол на наличие живых и мёртвых, съестных и гнилых ископаемых, и складываю любые найденные предметы в пластиковый пакет. Верно. Эта картина была ярка в моей голове. Настолько ясна, настолько красочна, от чего я начал путать реальность и воображение. Всё потому, что эта картина была моей ежедневной рутиной. Я вхожу в класс — и всё идёт точно по сценарию. Хи-хи. Ха-ха. Гы-гы. Фу-фу. Я избегаю глаз, избегаю взглядов, избегаю взоров — избегаю любого, абсолютно всяческого пересечения с одноклассниками. Я смотрю, куда угодно, но только не на них. Мне стыдно, гадко и чертовски грустно, — и дабы сдержать эти эмоции, я вгрызаюсь в щёки, тяжело дышу, моментами теряя ровное дыхание, и вновь вздыхаю безнадёжно. Мои плечи вздрагивают, голова опускается низко-низко, спина горбится, руки сжимаются в кулаки, но скорее от беспомощности, нежели от гнева, — я невольно проявляю свою слабость, которая нисколечко не отражается на моей физиономии. Всё это однажды закончится. Всё это однажды закончится. «Школа — это всего лишь мыльный пузырь» — такое выражение я встретил однажды в одном фильме. И если эти слова соответствуют действительности, то этот пузырь обязательно однажды лопнет. Он лопнет — и я о нём даже не вспомню. Почему? Потому что будет миллион-другой пузырей, о которых я буду вынужден заботится в будущем. Это просто один из них, который лопнет по истечению своего срока. Шесть лет. Нет, мне осталось только два года. «Всего два года… продержись ещё немного» — лишь так я мог держать свои эмоции в узде. Держать в узде посредством «неопределенного будущего».   «Дальше будет лучше» «Это всего лишь чёрная полоса» «И на моей улице будет праздник»   Хорошо так думать и хорошо, когда это становится правдой. Однако реальность — куда безжалостней. Я обёртываю мёртвую мышь в платок, достаю из портфеля пластиковый пакет и бросаю в него мышь, следом летит платок; тут же я достаю заранее приготовленную тряпку и вытираю йогурт со стула (на этот раз, тот клубничный); тряпка отправляется в пакет. Я сажусь с самым измученным вздохом и устремляю взгляд на доску. Я замечаю, как некоторые пялятся в мою сторону, — мои глаза моментально опускаются с доски на парту и встречаются с бесхитростными, немудренными надписями. Кажется, их становится всё больше.  «Сдохни!», «Fucking ass», «Залупа конская!», «Умри», «bitch», «Потеряйся, лузер!», «freak», «Бесполезный кусок вонючего дерьма», «passivе gay», «педик», «Пошёл нахер», «Kiss my ass!», «урода куска», «poop», «Сукин сын», «cinder-fucking-ella», «Счастливого дня смерти», «Prick up your ass!», «Ты днище!», «Eat shit», «гондон штопанный», «Suck my balls», «молокосос», «Это ты». Я устал это оттирать, поэтому предпочёл более не трогать. Действительно, в чём смысл, если нарисуют вновь? В чём смысл реагировать на огонь, который располагается по твоей комнате, если тебе всё равно на него не повлиять?  Пузырь сроком всего в два года.  Исключая рисунки, которые были в изобилии, мой стол украшали самые различные, оригинальные, креативные выражения и слова. Вам покажется это странным и далёким или, возможно, Вы даже удивитесь, но порой подростки — самые большие знатоки ругательств, оскорблений и брани. Я бы даже назвал их высокообразованными батанами в области ненормативной лексики. Настолько высока моя оценка. А ведь они всего лишь пятиклассники.  Я закрываю глаза — и день проматывается. Ад, который можно избежать, моргнув всего несколько раз. Такой ад доступен лишь во сне. И вот, я неспешно собираю пинал: карандаш, линейку, резинку и ручку; далее упаковываю всё портфель и, окончательно убедившись, что класс пустует, задвигаю стул, выбрасываю пластиковый пакет в урну, покидаю классный кабинет. Я случайно пересекаюсь с преподавателем, который шёл мне на встречу, — женщиной с карамельным цветом волос и нежной, сострадательной улыбкой. С ней я прежде не был знаком. Кажется, она двигалась в сторону нашего классного руководителя — по совместительству, куратора и преподавателя математики. — Ах, Фукуда-сенсей, Вы желаете со мной поговорить? — интересуется куратор. — Мне говорили, что я должна позаботиться о Вашем классе. Насколько понимаю, у Вас есть некоторое напряжение среди учеников. Это правда? «Ответ, который проще, чем сложить дважды два​​​​​​» — с усмешкой замечает Мудрый человек​​​​​​.  Куратор смотрит на меня, затем на мою соседку, которая зачем-то подошла к нему, и отвечает: — В нашем классе нет никаких проблем. — Действительно? — Да это так, — без колебаний заверяет он. — Не стоит беспокоиться, Фукуда-сенсей. Верно, её звали Фукуда-сенсей, и она — социальный педагог, с которым мне предстоит встретиться несколькими месяцами позже и который впоследствии окажет сильное влияние на мои убеждения, взгляды и ценности. Я ухожу в другой конец здания, выжидаю пятнадцать минут, чтобы все ушли, и спускаюсь по лестницы вниз. В раздевалке меня приветствует тишина. Но её прерывает лёгкий звук шагов, — тот интенсивно, с огромной скоростью приближается ко мне. Я не оборачиваюсь, лишь сгибаюсь в ожидании удара, но вместо этого слышу мягкий, знакомый девичий голос — голос моей соседки по парте, который обращается ко мне: — Такеши-кун… Я неторопливо разворачиваюсь и оглядываюсь по сторонам, после чего, убедившись, что никто нас не видит, интересуюсь: — В чём дело? — Я… я бы хотела… попросить тебя кое о чем… Каждое слово даётся ей с огромным трудом. — Ну? — М-могу ли… могу ли я… пересесть… — я не слышу того, что она мямлит; собрав всё своё мужество в кулак, девочка, наконец, спрашивает: — Такеши-кун, могу ли я пересесть от тебя?.. Вопрос, заданный ею, позволил мне ясно понять, что она относится к тому типу людей — типу совестливых лицемеров. Именно так я называл людей, которые запутались в себе, которые не ведут себя последовательно своей совести. Люди, которые желают себе счастья, но боятся, что их счастье может стать следствием несчастья других людей. Лишь поэтому они спрашивают разрешения, чтобы принести несчастье другому человеку, — так они задабривают свою совесть, так они договариваются с ней, дабы не идти у неё на поводу, дабы не страдать лишний раз и не расти личностно посредством душевной боли. Я снова вспомнил. «Чем больше ты по габаритам хищник, тем сложнее тебе удовлетворять свои ежедневные потребности» «Люди всегда выбирают цель, соответствующую своим габаритам и отвечающую своим потребностям» «Иной раз человек заблуждается в том, кто здесь действительно является козлом отпущения» «Иной раз человек считает, что было бы неплохо выехать из неприятностей за чужой счёт» «Иной раз человек не видит ничего плохого в том, что кто-то несчастнее, чем он» Да, в моей памяти свежо. И лёгкий гнев ударил в мою голову — я почувствовал, как приливает кровь. — Что за тупость? Ты идиотка? На кой черт спрашивать у кого-либо разрешение на облегчение собственных страданий? Валяй, делай, что хочешь. Мне без разницы, — я развернулся и напоследок бросил: — Думай только о своём счастье, дубина ты эдакая. — … Именно так закончился наш последний в жизни разговор, — если не ошибаюсь, он был к тому же первый. В моей памяти стёрто её имя, внешние черты и образ, лишь голос даёт о себе знать в моих самых ярких снах. На следующей неделе она уже сидела в паре с другим парнем и вела беззаботные, весёлые беседы со своими одноклассниками. Порой моих ушей достигали слова её подруг, которые говорили что-то в роде: «Как же тебе повезло пересесть от этого чмошника». Не спорю, ей действительно повезло. Повезло спасти свою шкуру, не прилагая при этом огромных усилий. Повезло сделать то, чего бы я не смог сделать даже под принуждением. Ведь я — был, есть и остаюсь трусом, какого только стоит поискать. Если существует то, что люди переняли у хищников с достатком, тогда не резонно ли будет предположить, что есть и то, что люди переняли, в свою очередь, у жертв? Точно ли преследуемый находится в настолько затруднительном положении, как считает на первый взгляд? Вынужденный гнаться… Что если преследовать будет больше некого? Верно, хищник умрёт. Или ему придётся адаптироваться к среде, где вчерашние хищники — хищники помимо них — становиться жертвами. Тогда закономерно будет предположить, что им придётся приготовиться к среде, где прежние хищники, то есть они сами, также становятся жертвами. Бросится друг на друга, если того требует голод. Это тот исход, которого следует ожидать. Если трусы — это жертвы, а жертвы — в свою очередь, трусы, то что тогда следует понимать под словом трус и трусость? Трусость — это свойство характера, неспособность преодолеть страх перед личной опасностью. Трусость неразрывно связана с действием и понятием долга: если человек не должен предпринимать опасных для него действий, то уклонение от угрозы является не трусостью, а здравым смыслом; трус из страха не делает то, что должен. Должен ли человек защищать себя, если его преследует опасность? И трус ли я, если ничего не предпринимаю в своём текущем положении? Даже беря в расчёт эти размышления, упрёки и насмешки, которыми я преследовал самого себя, я не мог в полной мере понять: нахожусь ли я в настолько затруднительном положении, как мне кажется? Так ещё и страх борьбы, страх неизвестного, не позволял мне долго думать о действиях, которые я могу совершить. Страх себя защищать и страх себя не защитить — это ли не трусость? Ни это ли свойство присущее всем жертвам? Жертвы бояться атаковать хищника, чтобы защититься, потому что это ведёт к смерти, но и бездействие приводит к аналогичному исходу. Именно поэтому. Да, лишь поэтому. Из двух зол они выбирают бежать. Причина, по которой я не открыл кабинку; причина, по которой не покинул её первоначально; причина, по которой тот малой промолчал; причина, по которой та девочка обратилась ко мне с просьбой; причина, по которой куратор утаил правду; или причина, по которой я никогда не давал отпор — здесь нет никаких отличий. До тех пор пока у Вас есть какие-то страхи и до тех пор пока Вы позволяете им господствовать над Вами — не будет в жизни ни единой секунды, когда бы Вы не сжимались и трусливо тряслись, вследствие боязни потерять даже ту мнимую крупицу того, что имеете. Ваше желание это сохранить алчно, — и оно же приведёт Вас к тому, что Вы останетесь ни с чем. Ведь, когда жизнь хочет у Вас что-то забрать, она обычно не спрашивает на то разрешения. Именно моя попытка бежать — бежать от себя, бежать от других, бежать от проблем — является, тем самым, качеством труса.   Глава 5 В гостях у Юмикава-сан I *Динь-дон!* Как только последний звонок заявил об окончании уроков, ученики массами начали толпиться в раздевалке, словно орки в Мордене. Причина была проста — всему виной дождь. А тот, поганец, как бы ненавязчиво, как бы невзначай, долбился ровно в каждое окно, подобно рассерженному соседу, которому на лужайку отложила подарочек Ваша собака. Аромат сырости земли и пышности облаков стало достоянием этого дня, заставляя почти каждого человека припомнить какое-либо ностальгическое воспоминание из своей самобытной жизни или же ощутить дежавю. — I love everything Fire spreading all around my room My world’s so bright It’s hard to breathe but that’s alright Hush… Я шёпотом озвучил строчки из одной популярной, зарубежной песни. Как бы то ни было, именно в этот день, по иронии судьбы, лишь третья часть всех учеников взяла с собой услужливый зонтик. Я оказался из категории людей, которые знать не знали, что такое umbrella. Похоже, в этот день я приобрёл себе бесплатный билет в зрительский ряд — придётся посидеть в школе до поры, когда Посейдон возьмёт перерыв. Томако стояла у входа рядом со мной, лишь коротко до этого момента бросив: «По видимости, завтра будет жаркий день…». Я никак не прокомментировал её слова, как если бы мы с ней и вовсе не были знакомы. Моя осторожность не являлась напрасной: мимо меня проходили девушки из компании Комии, Хайро с поникшими плечами, самодовольная Игараши в сопровождении своих «лакеев» — парней, что готовы ей ноги целовать и унижаться: даже сейчас ей один за другим протягивали зонтики, однако девушка фамильярно и неучтиво отказывалась, поскольку у неё имелся свой. Что касается Хайро, то не похоже, чтобы его вообще заботил дождь: он шёл, даже не пытаясь прикрыться своей школьной сумкой, будто нарочно взывая к жалости у окружающих и самих Богов — это было его собственным наказанием, которым он корил свою противоречивую голову. Некоторые наиболее близкие друзья Хайро сопровождали его в этом нелёгком путешествии. В том числе были и девушки, и парни. Больше всего из них выделялся какой-то красноволосый паренёк со странными перьями на пиджаке, — он шёл ближе всех к Хайро, не отставая и не оставляя попытки завести разговор. Уверен, они найдут, что сказать. Я вложил руки в карманы и решил отправиться на прогулку по незыблемым коридорам школы. Как вдруг… — Хм? …меня кто-то, словно прищепкой, аккуратно схватил за пиджак со спины. Угадайте с первого раза, кто же был тот человек? Несомненно, Вы не ошиблись, им являлась Томако. Она продолжала смотреть на улицу. И хотя её очи не были устремлены на меня, тихая речь звучала вполне доходчиво, несмотря на условия данного обстоятельства, именуемого — дождь. — Я сегодня с зонтом… — проронила она. — Может, пойдём вместе?.. Конечно, я не хотел соглашаться, однако всегда должна быть грань: когда следует отказаться, когда можно отказаться и когда отказаться будет просто не уместно. Нужно обладать немыслимой смелостью и решимостью, дабы пойти с кем-то наедине, оставаясь в этой мнимой изоляции. Если нас увидят вместе, у Томако непременно возникнут неприятности. Но отказ в этот момент будет равносилен плевку в душу, даже если я стану прикрываться её репутацией. …   [1. Согласиться] [2. Отказаться]   … Совесть вновь вцепилась в мою ногу, как уличная больная дворняга. «Отказаться» или «Согласиться» — если оставить всё позади, то сложившаяся ситуация напоминает визуальную новеллу, принятие решения в которой сильно влияет на дальнейшие отношения с персонажем. Путь наименьших страданий — путь, по которому я иду. То бишь, мне надлежит… отказаться.  — Томако-сан, — я заметил что-то отдаленно напоминающее дрожь за девушкой. Это из-за прохлады? Прищурив глаза, я напомнил себе: «Ты должен быть беспристрастен! Помнишь, сколько величайших исторических деятелей планеты встретили крах из-за своего своенравия?», — ...Томако-сан, это без сомнения… Взгляд полный надежд, наконец, вцепился мне в горло. Молва идёт не о любви, и это точно не то, что испытывает Томако. Боль от отказа, которую она могла ощутить, была сопоставима с болью от отказа на просьбу встречаться или от отказа принять шоколад на день Купидона. — …хорошая идея… Проиграл. Проиграл своей совести. Или проиграл тому, что отдаленно походило на неё. Мне, должно быть, стало жалко именно такую сторону Томако. Нет, правильнее будет сказать: мне стало жалко себя на её месте, потому что жалость к другому — это нелепая ложь. *Кап-кап-кап* — Т-тебе удобно, Такеши-кун?.. — поинтересовалась она, пока мы шли вдоль улиц, минуя миниатюрные реки и озёра, образуемые из первоисточника — луж. Я поделился с Томако львиной долей зонта. В то время как эта девка удобно и уютно располагалась под укрытием, моё левое плечо, нога и часть лица незамедлительно мокли. Н-да, так недалеко и до последней нитки промокнуть… — Я в порядке. Хотя я и нахожусь сейчас в убогой ситуации, более убого было бы заставлять девушку промокать под этим проливным дождём.  Мы продолжали идти так некоторое время, пока до меня не дошло: куда мы собственно направляемся? Она вела — я двигался за ней, вот как это было. У меня вновь возникло чувство, что я был обыкновенным приложением для кого-то. Мы же к Юмикаве собирались! — Томако-сан, куда мы держим путь? — Как «куда»? К Юмикаве-сан, очевидно же, — и улыбнулась так, будто бы я не видел того, что лежало у меня прямо перед носом. — Ты узнала, где она живёт? — Ага! Я спросила у классного руководителя, когда была перемена. Он написал мне адрес на листочке, — Томако полезла в сумку — джедайский меч (зонтик) оказался в руках зла (моих руках). — Где же он?.. Отчаянно копошась в сумке, она в итоге радостно изрекла: «Ах, вот, нашла!» — на что я безучастно произнёс: «Предусмотрительно». Тем временем вся моя одежда промокла до самых трусов — ощущение прескверное. Под всем этим морским прессом тело тяжелело. Школьная сумка, что свисала с моего левого плеча, казалась мне по ощущениям ведром, доверху заполненным песком; телефон, который мирно расположился в моём правом кармане, словно дерзкая «ночная бабочка», рьяно пытался стянуть с меня мои сырые, грязные на каёмках, брюки, — благо ситуацию спасал надёжный кожаный ремень. Юи будет в шоке… Поскольку именно сестра вместо родителей занималась стиркой моих попорченных шмоток и постельного белья, а также гладила всё утюгом, — для неё этот день может предстать немыслимым бедствием. Впрочем, мог ли я на это как-то повлиять? Не думаю. *Вшшу-у-у-у!* Прибывший на станцию скоростной поезд вывел меня из размышлений. Тем не менее, ничего не изменилось с того самого момента, как мы с Томако покинули школу — дождь лил, как из ведра. Я промок до последней нитки. Если бы не пиджак, то я бы открыл всему миру своё обнажённое тело, ибо рубашка была прозрачная, словно полиэтиленовый пакет. Радовало то, что отсырел не я единственный: Томако, глупышка, рано убрала зонт перед спуском на станцию — как итог, её без тени жалости обрызгал ливень. Благо пиджак-защитник скрывал обмякшие упругости девушки. От последнего на душе становиться сумбурно. — Такеши-кун, нам пора! — окликнула она меня, ухватившись за подол пиджака. Я взглянул на платок в руке, который мне ранее одолжила Томако, дабы вытереть капли дождя с лица. К моему сожалению, я его замарал. Девушка проследила за направлением моих глаз — я вновь, раскаиваясь, повторил: — Прости.  — Не нужно, Такеши-кун, не извиняйся. Мне не жалко, — можешь оставить себе этот платок. — Как-нибудь подарю свой. Томако лишь обезоруживающе улыбнулась в ответ на обещание. Честно говоря, мне всегда было сложно поверить в существование настолько невинных и наивных людей, как она. Как правило, человек теряет свою искренность по ходу жизни. Так что, я полагаю, Томако просто досталось замечательное окружение, — как жаль, что Судьба привела её в эту «коррупционную» школу (или, правильней будет сказать, в эту имитацию коррупционного общества). Сказать по правде, мне очень хочется сохранить эти черты характера девушки, однако компания, к которой она желает присоединиться, способна медленно, но верно, разрушить её образ. Ничего не попишешь: таков её выбор. Наверное, то, что она не предпочитает мне открыто заявлять — это убеждение, кроющееся в её подсознании: «Быть без друзей — отстой». Хах, эта проблема не только Томако, поскольку подобным "комплексом" обладает большинство старшеклассников. Что до меня? Мне хватает моей сестры, большего и не надобно. С этими мыслями я зашёл в транспорт. Внутри находились толпы народа: молодняк, старики, взрослые и дети. Места, где можно было бы посадить свой зад, являлись попросту бескомпромиссно занятыми, — я встал практически по центру перед дверьми и схватился за подвешенную сверху ручку. И хотя поезд навряд ли бы скакал по железным путям, я добивался того, чтобы сумка на моём правом плече не скатывалась вниз. Томако встала напротив меня и задала поверхностный вопрос, созданный скорее, чтобы поддержать разговор, нежели несущий какой-либо определённый смысл: — Как думаешь, Юмикаве-сан уже лучше? Навряд ли тот мяч нанёс ей сильный вред. За выходные она должна была уже выздороветь, так что дело тут, вероятно, в другом. — А что с ней будет? — Я всё размышляю над теми словами Хайро-куна об унижении, — приговорила она. — Вдруг она из-за этого случая решит покинуть нашу школу? Я бросил на Томако скептический взгляд. — Юмикава-сан точно не настолько нерешительная. Она одна из тех, кто решает проблемы заблаговременно и целеустремленно идёт к своей цели. Вариант отступления — не её путь. Да и не забывай, насколько высоки перспективы в этой школе. Она никогда не бросит всё коту под хвост. — Должно быть, тебе со стороны видней, — заметила она и окинула меня подозрительным взором, — Больно ты хорошо понимаешь Юмикаву-сан, да, Такеши-кун? Сто раз мне в глаз! Это ведь ревность, так? Точно ревность, так? — через пару секунд меня настиг более нелицеприятный вывод. — Это погодите? Она меня, что… в сталкеры записала?! Я немного насуплено прищурился. — За Юмикаву-сан говорит её образ, ты и сама должна это понимать. Томако посмотрела куда-то в левый верхний угол, словно вспоминая, затем сказала: — Ты прав, прости… — А за что собственно извиняешься? Девушка раскрасневшись, как редька, промямлила: — Д-да так… н-ничего… Вот так и думай потом, что же у неё в голове творится. Между тем, я обратил внимание на людей, сидевших на особых местах для пожилых, позади Томако. Те были старшеклассниками, надетыми в пантовые шмотки, — их наблюдалось человек пять. Как-то уж странно они поглядывали на моего компаньона своими заискивающими и плотоядными глазами. Я мгновенно смекнул, в чём тут дело, по причине чего сильно напрягся, хотя это мне несвойственно. Ни с того ни сего, один парень из их компании, выглядящий старше меня на год, в шапке и с волосатой щетиной, нахально протянул свою поганую руку к Томако сзади, сквозь толпу. Я чуть не обомлел. В ситуации, когда поезд едва незаполнен доверху, его коряга была предельно незаметна.  — А как ты считаешь, Такеши-кун... — не успела она закончить мысль, как была уже крепко прижата ко мне. Во время беседы я нагло и самовольно обхватил её рукой за талию и подтянул к себе. Её нежная, промокшая, упругая грудь стиснулась на моем теле. Поскольку вся рубашка Томако обратилась прозрачным плащом — бежевая, побледневшая кожа вырисовывалась из-под пиджака. Если постараться, то можно спокойно разглядеть бирюзовый лифчик. Я ощущал жар, исходящий от девушки: её тёплое дыхание согревало мою озябшую шею и пленило к себе. Я непроизвольно, скорее на инстинктах, достал из заднего кармана раскладной нож, но не стал им особо светить, дабы не напугать невзначай невинных людей. Томако не сразу осознала, что произошло, а мой разум и вовсе был затуманен холодным, приливающим к вискам, гневом. Как досадно, что я не успел испытать сего приятного момента. — М-м-м? Те ребятки разочарованно промычали и с некой озлобленностью подняли очи на меня. — Т-Такеши-кун?! «Он, что, опять пристаёт ко мне?!» — по-видимому, подумала она, однако тут же отделалась от этой мысли: моё поведение отличалось от обыкновенного. Я проявил несдержанность и случайно пустил в ход кровожадный взгляд, при котором могло бы показаться, что я мысленно раздираю людей на мелкие кусочки. Это был взгляд, который редко можно заметить у обычных людей. Это был взгляд, который проявляется лишь при определённых обстоятельствах. А также это был взгляд, который я использую на уровне рефлексов. Я почувствовал, как мышцы по всей площади моего лица сжались и затряслись от напряжения.  Только посмей — и я тебе глотку вырву, чёртов выродок! — … Три парня, что сидели в поле моего зрения неосознанно напряглись, следом и остальные двое настрожились. Напряглись даже те, кто и вовсе не был причастен к сложившейся ситуации, а просто находился рядом. Казалось, пассажиры вот-вот начнут извиняться, не имея понятия за что: например, за то, что оттоптали мне ноги. У парня же с волосатой щетиной так и вовсе рука застыла в воздухе. Спустя пару-тройку секунд, окончательно отделавшись от оцепенения, он вяло опустил запястье и с недовольной гримассой сделал вид, что обращается к своим приятелям. Остальные ребятки не могли долго поддерживать уверенные взоры в моём присутствии, так что непроизвольно опустили глаза. Опустили их так, как если бы все разом словили инсульт задницы и сжались до размеров биохимических отходов. Выглядело убого. Ничтожества. Кто-то внутри меня покрылся дымкой и злобно усмехнулся. Я не мог точно сказать: то был лично «Я» или моя отдельная часть. Какой я настоящий? Тот, что является «посредственной» тихоней? Или тот, что так сильно возжелает выделяться? Навряд ли «раздвоение личности» можно было отнести ко мне. Но о чём же мне тогда думать, если моё поведение иногда разиться? Об эго-состояниях?  Одна моя старая «подруга» неоднократно повторяла мне: «Всё это и есть ты. Единственный и неповторимый. Ты точно искусный охотник, в природе которого притворяться дичью, чтобы потом в ответственный момент взять и перегрызть глотку своей жертве в одночасье. Перегрызть горло жертве, что посмела возомнить себя хищником. Именно поэтому я оказалась в этом унизительном положении». Какая жалость, что это мне сказала она, а не моя дорогая сестра. Слушать замечания от неё было в стократ неприятнее, чем от кого-либо. — Такеши-кун… Последний раз произнесла Томако и опустила голову — я практически касался подбородком её макушки. Тонкие коричневые пряди волос и цитрусовый аромат щекотали мне нос.  Я не мог наблюдать её лица. Эмоции, что на нём скрывались — это тайна. Какой резон мне как-то комментировать её слова? Я просто, молча, наслаждался этими минутами. Конечно, в битву экстрасенсов записываться ещё рано, но мне чудилось, будто Томако что-то пыталась сказать сквозь «онемевшие» губы, однако предпочла промолчать. Кто знает, может, ей не хватало смелости? — … — … Следующую часть времени мы соблюдали тишину. Единственное, что её нарушало — гул скоростного поезда и перешёптывания.  Когда я пришёл в себя, а моё состояние урегулировалось, то первым, что пришло мне на ум — незадачливый вопрос: «С каких пор я предпочитаю выгоде свои личные чувства и эмоции?». Какой сумбур. Слегка покумекав, я пришёл к умозаключению, что вопрос поставлен некорректно. Почему я отреагировал столь яростно, когда к Томако попытались пристать? Мои глаза немного округлились: я осознал, что прежде показывал своё истинное лицо только той девушке — девушке из моих воспоминаний. Однако за сегодняшний день я дважды позволил проскользнуть чувствам на моей апатичной физиономии. «Откуда рождается маска? Для чего она рождается? Маска — слабость, или нет?» — озадачился я. Если размыслить о первопричине, то маска служит для сокрытия человеческих недостатков. Даже если Вы мне скажете, что существуют люди, которые являются гениями, но притворяются глупцами, то я без тени сомнения спрошу: «Что от этого изменилось?». Человек просто-напросто посчитал, что гениальность является недостатком, не более того. «Маска рождается из страха показать собственные недостатки»  И теперь Вы, должно быть, задумались, от чего же тогда ношу маску я? По видимости, вывод, к которому Вы пришли, представляется для Вас омерзительным и жалким, не так ли? Если припомнить отрывки из моей памяти, то собрать конструктор по предложенным схемам у вас не составит труда. Моя маска приходится лишь обороной моего штаба под названием мозг. Каждый раз, когда мне «плевали» в лицо, рычаг эмоций переключался на отметку «off», дабы виртуозно и умело спрятать горечь и обиду. Ничтожно? — не спорю. Но так я мог скрыть свою слабость — то бишь, свои недостатки.  И так, возвращаясь к исходным размышлениям, я готов ответить на собственные вопросы. Маска, безусловно, рождается посредством воспоминаний (пережитого опыта) и служит плащом, скрывающим ваши дефекты. Если говорить о том: слабость маска или нет? — ответ очевиден: маска — это слабость и этому есть разумное доказательство. «Люди мудрого порядка честны, когда проблема есть, и избирательны, когда требуется решение» — таков закон сильных. *Вшшу-у-у-у!* Как только поезд прибыл к нужной станции, я спрятал нож обратно в карман. Тем не менее, пора вернуться к нашим баранам. Я оценивающе осмотрел Томако с ног до головы. Неужели я привязался к этой девке? — да ни за что на Свете! Однако факт оставался фактом, как бы я ни старался его игнорировать. Отчего-то стиснулось сердце, но я и носом не повёл. Мы неспешно оставили станцию позади и двигались к выходу — Спасибо, Такеши-кун! — ангельски воскликнула девушка и улыбнулась, сияя, точно солнце. Я лишь стыдливо, но без тени краски, отвел взгляд в сторону. Мысли, которые крутились у меня в тот недалёким миг между поездом и выходом со станции, ничем не лучше «соблазна» тех парней. Я, конечно, ужасный человек, но никогда не наврежу Томако: она — последний оплот человечества. Мне стало забавно от того, с какой же пессимистической иронией я об этом размышлял. И вместе с тем, мне стало совсем немного завидно, ведь у Томако не было публичных масок — следовательно, она не трус.   Рекомендации: 1) Читайте произведение со шрифтом Times New Roman! 2) Оставьте комментарий, порадуйте автора!  3) Нажмите кнопку "Спасибо" в конце!