Глава 40 — Глава 40

Глава 40 В зале для молитв. Старый монах держал письмо в руках, сидя на мягком сиденье и погружённо разглядывая его. Снаружи доносились птичьи трели, а лёгкие клубы благовонного дыма медленно поднимались к потолку храма, создавая атмосферу покоя.  Письмо было коротким — всего одна страница, и несколько строк. И в то же время оно было длинным, настолько, что заставило старого монаха мысленно пройти весь свой жизненный путь: от полной ошибок юноси, до зрелости и нынешнего состояния. Он долго всматривался в письмо, погружаясь в оживающие между строк воспоминания, — словно вся его жизнь была заключена в этих строках. "Пятьдесят девять лет назад, убил, ограбил — вступил в мир, неся за собой зло." Пятьдесят девять лет… Это была действительно давняя память, когда ему было всего двенадцать лет. В ту пору царил голод, его родители умерли от истощения прямо на дороге, оставив его одного. Он шёл и шёл, пока не обессилел настолько, что едва держался на ногах. И тогда он впервые встретил на своём пути человека. Он взмолился, прося хоть немного еды, но тот, видя его в лохмотьях и в нищете, отказал. Более того, этот человек нашёл забаву в том, чтобы поиздеваться над ним путём избиения. Старый монах уже не мог вспомнить, сколько раз тот его ударил, но он хорошо запомнил то, как этот человек в порыве ярости назвал его "подонком, безродным щенком, и выродком без отца и матери".  Эти слова пробудили в его душе огромную злобу и ненависть. И тогда он выхватил висевший у человека на поясе, топорик, и перерезал ему горло. Раз, ещё, и ещё… Он бил до тех пор, пока шея того человека не была рассечена до конца. У него были родители, и только потому, что они отдали ему последние крохи еды, он смог выжить. Сколько ударов он нанёс? Он этого не помнил, и знал лишь то, что разорвал шею этого человека до самого конца.  Забрав все деньги и припасы у убитого, он ушёл в людской мир. И с того самого момента он утратил веру в людей. "Вступил в мир, неся с собой зло" — было сказано верно. Придя в мир, он сам стал порождением зла. "Сорок пять лет назад, называя себя Хэнгу, он сеял хаос и разрушение, смущая людские умы." Хэнгу — злодей-призрак — так он назвал себя после того, как убил третьего человека. Тогда он видел, как вдова, чтобы прокормить ребёнка, была вынуждена торговать своим телом. Как в весёлых притонах, полном музыки и танцев, царили демоны в человеческом обличье. Он видел, как получая деньги, убийцы, предлагали решать возникшие проблемы, из-за чего жизнь казалась дешевле пары медных монет. Он видел торговцев, продававших женщин и детей вдоль дорог, словно это была свинина. Он видел, как насмерть избивали нищих, и никому не было до этого дела. Как знать, давила колесами своих карет простых людей, и несмотря на это, бедняки всё равно должны были платить им дань. Он видел слишком много подобных вещей. И он подумал: если все вокруг живут, как демоны, то почему бы ему не стать одним из них? Так он и дал себе имя Хэнгу — тот, кто не боится смерти, и тот кто делает лишь то, чего хочет. Когда он хотел убивать, он убивал. Когда желал предаваться плотским утехам, шёл в притоны, где царил разврат. Тогда он верил, что так и должно быть — что в этом мире только самые жестокие и беспощадные могут найти настоящее наслаждение. "Сорок лет назад, ты убивал без счёта — за что навечно обречён в Ашуре." В течение тех пяти лет, что он называл себя Хэнгу, он действительно убил бесчисленное множество людей, особенно когда понял, что превосходит их по силе. Любого, кто ему мешал, он убивал. Всякий, кто хоть немного вызывал его недовольство, становился жертвой его ножа. Любая помешавшая ему тень, оборачивалась смертью для бросившего её человека, и он без малейшего колебания хватался за оружие. Навечно обречён в Ашуре… Эта фраза точно описывала таких, как он. Казалось, его душа действительно была приговорена к вечным мукам ада за свои злодеяния.  Однако, письмо на этом умолкало, не рассказывая о том, что позже сделало из него человека, а не призрака. Тридцать восемь лет назад, убив слишком много людей и оставив за собой бесчисленных врагов, он наконец оказался в розыске по всей стране. Многие жаждали его смерти, собирая отряды, чтобы казнить его на месте.  В конечном итоге, он смог вырваться из окружения, и истекая кровью, укрылся в отдалённой деревушке. Эта деревня называлась Санкё-мура, и в ту ночь шёл дождь. Истощённый, он пал на землю у ворот местного храма, обессиленный и окровавленный, думая, что его последние минуты пройдут здесь, перед этим священным местом. Земля была ледяной, и холодный дождь смешиваясь с его кровью, стекал по лицу. К тому моменту он уже смирился с мыслью, что здесь и умрёт. Но в этот момент двери храма открылись, и наружу вышел настоятель. Старый монах, ничего не спрашивая ни о его прошлом, ни о его имени, помог ему встать и ввёл в храм. Дал ему еду, сухую одежду и вылечил его раны. После чего, в благодарность он пообещал настоятелю отплатить за его доброту. Тогда настоятель задал ему первый вопрос: "Почему ты был так ранен?" Он ответил, что убил множество людей, и его враги, собравшись, пришли за ним. Но когда он оправится, то вернётся и убьёт каждого из них.  Настоятель долгое время молча смотрел на него, а затем покачал головой и легонько постучал пальцем ему по лбу: "Твоя одержимость… тебе пора оставить её. Опусти свой меч." С тех пор старый настоятель часто приходил к нему, пока он залечивал раны, читал ему буддийские сутры, рассказывал о законах Будды и о том, что жизнь есть лишь бесконечное страдание, которое надо отпустить. Наконец, не выдержав настойчивых проповедей, он решил убить настоятеля. Если жизнь — это страдание, он поможет старику найти покой, отправив его в Нирвану. Достав меч, он замахнулся на настоятеля, но к его удивлению, старик одной рукой удержал клинок. Из раны на ладони заструилась кровь, и тихо вздохнув, настоятель оглушил его. Когда Хэнгу очнулся, то обнаружил себя привязанным к столбу, пока напротив него сидел старый настоятель. Он горько улыбнулся, признавая своё поражение, и сказал старику: "Убей меня." Но старый монах не стал его убивать. Он попросту оставил его привязанным и начал читать буддийские сутры, не давая ни воды, ни пищи. Так прошли три дня и три ночи. За время которых, ни он, ни настоятель не принимали даже зернышка. Хэнгу думал, что старик собирается заморить его голодом, но эта пытка не пугала его. Он молча ждал своей смерти, не произнося ни слова.  На третью ночь он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание от голода. И именно тогда настоятель поднялся и подошёл к нему.  "Неужели сейчас он наконец-то покончит со мной?" — подумал Хэнгу. Но старик не сделал ничего страшного. Он лишь слабо улыбнулся, вытянул палец и легонько постучал по его лбу. "Глупец, теперь ты готов оставить всё это, да?" — произнёс он, и улыбнувшись, вложил ему в рот рисовый шарик. Хэнгу замер, словно в оцепенении. Ему вспомнился тот день, когда он, двенадцатилетний мальчик, перестал верить людям. Последним накормившем его человеком была его мать, которая улыбнувшись положила ему в рот рисовый шарик, и умерла от голода. И только теперь, много лет спустя, настоятель храма протянул ему тот самый рисовый шарик. Хэнгу не мог произнести ни слова, он машинально, начал есть, ощущая вкус риса на языке и не сдерживая слёз, которые сами собой потекли по его щекам. Привязанный к столбу, он вдруг понял, что этот мир — не мёртвое место, а мир полный людей. И хотя он пришёл сюда как порождение зла, взяв на себя имя Хэнгу и спустившись на самое дно ада. Теперь же он увидел то, что еще было в этом мире — доброту, которой люди должны были бы следовать. ... Послышался шелест, старый монах аккуратно сложил письмо.  Перед ним на молитвенном коврике лежала опустевшая жаровня с благовониями, из которой осыпалась зола. Он не знал, кто отправил это письмо — один из его давних врагов или кто-то другой. Но он понял одно, - отправитель пришёл сюда, чтобы убить его. И возможно, такова истинная карма, о которой говорил ему Будда. Монах поднял голову, и глядя на пустой храм без единой статуи, слегка улыбнулся: "Что ж, примем это как ещё одно испытание на пути."