Том 2 Глава 17 — ИЮЛЬ III

ГЛАВА 13. ИЮЛЬ III 1 Меня снова стали мучить ночные кошмары. Не те, что были раньше. Теперь я уже не винил себя за то, что начались «катастрофы», не твердил себе, что «это все из-за меня»… Кто мертвый? Я стою один посреди черноты и без конца повторяю этот вопрос. Кто мертвый? В ответ одно за другим появляются лица. Кадзами. Тэсигавара. Мотидзуки. Ребята, с которыми я более-менее подружился с тех пор, как сюда переехал. Маэдзима из секции кендо. Мидзуно-младший. Вакуй, сидящий в классе прямо передо мной. Акадзава. Сугиура. Накао. Огура… парни и девчонки, с которыми я не особо общался, но чьи имена уверенно ассоциировал с лицами. И… еще Мей. И другие ребята из класса 3-3 – много ребят. Который же из них – «лишний» / «мертвый» этого года? Лица одно за другим всплывают из черноты в случайном порядке. Потом их контуры растекаются, лица преображаются во что-то отвратное, воняющее гнилью. Они становятся как стандартные «страшные лица», которые гримеры делают для всех фильмов ужасов. А потом – Лицо, которое всегда появляется последним, – мое собственное, лицо Коити Сакакибары. Мое собственное лицо, которое я вижу только в зеркале и на фотографиях. Его контуры тоже расплываются, и я вижу страшную рожу, самую страшную в целом мире… …Я? Это я? Может, я и есть «мертвый», который проник в класс, не сознавая того, что «мертвый»? Не, нереально. Вцепившись руками в собственное расплывшееся лицо, я испускаю тревожный стон… и просыпаюсь. И вот так – каждую ночь… Я же не могу и правда оказаться «мертвым»? Я пытался подобраться к этому вопросу со всех мыслимых сторон… вот как и сейчас. «Мертвый» не осознает, что он (или она) «мертвый». Он существует благодаря искажению и изменению воспоминаний, которые внушают: «Я не мертв. Я жив и всегда был жив». А раз так… Значит, может получиться, что я и есть он? В начале апреля в этом году парт и стульев в классе было достаточно. Начался май, и одного комплекта стало не хватать. Потому что я перевелся после начала триместра. Я был тем, кто внезапно увеличил численность класса на единицу. И если это значит, что я и есть «лишний» / «мертвый»… Может, я просто не сознаю этого сейчас, а на самом деле я умер, скажем, в прошлом году или в позапрошлом, а мои бабушка с дедушкой, и Рейко-сан, и отец, и все остальные просто забыли об этом, и все записи изменились, так что все сходится… …Стоп, секундочку. Я резко замотал головой и прижал руку к груди. Убедившись, что сердце неутомимо бьется, я успокоился и снова принялся все обдумывать. Базовые правила касательно «лишнего» / «мертвого», которые рассказали Тибики-сан и Мей. «Мертвый» – всегда кто-то из тех, кто в прошлом лишился жизни из-за «феномена». Жертвами «катастроф» становятся только люди, относящиеся к классу 3-3, и их кровные родственники до второго колена. Однако даже при этом если человек находится вдали от Йомиямы, он вне группы риска. Каковы мои шансы в свете этих правил? Чтобы потерять жизнь из-за «феномена», я должен был хоть какое-то время жить в этом городе раньше. И при этом либо учиться в классе 3-3 Северного Ёми, либо учиться должен был мой родственник до второго колена. Однако ни того, ни другого не было. Когда мама училась в третьем классе – это, конечно, само собой разумеется, но все же – меня еще не было на свете. Когда в третьем классе училась Рейко-сан, я как раз родился (это было весной), но Рейко-сан приходилась мне тетей, а это три колена. Стало быть, я не попадал в «зону покрытия». Моя мама Рицко попала, а я нет… Пятнадцать лет назад в июле мама умерла; я, ее единственный ребенок, все эти годы прожил с отцом в Токио. Без малейшей связи с классом 3-3 Северного Ёми. Сейчас, в апреле, я начал последний учебный год в средней школе и впервые приехал в Йомияму… …Невозможно. Дзззззз… Вдруг из ниоткуда возник загадочный низкий звук. Что это? Меня пронзила вспышка беспокойства, но тут же исчезла без следа. Невозможно, снова сказал я сам себе. Да, я просто никак не могу быть «мертвым». Уверен, Кадзами и Сакураги убедились в этом еще тогда, когда пришли навестить меня в больнице. Да, их вопросы в тот день… «Ты в Йомияме не жил раньше?» «Просто подумала, вдруг ты здесь жил когда-нибудь, пусть даже давно». «А когда бывал, останавливался надолго?» Мне еще тогда эти вопросы показались странными; теперь же я понимал, что ребята прощупывали, не могу ли я, новенький, оказаться «мертвым». А под конец Кадзами предложил обменяться рукопожатием. – Это тоже часть проверки, – объяснила Мей перед самым началом каникул. – Если пожмешь руку «мертвому» при первой встрече с ним, его рука окажется ледяной. По крайней мере так говорят. Но это сомнительная версия. Тибики-сан говорит, что это просто один из дурацких слухов, у него нет никаких подтверждений. Но предположим, что я действительно «мертвый» и что Кадзами с Сакураги в тот день это поняли. Что они собирались предпринять в таком случае? Этот вопрос не давал мне покоя, однако Мей ответила и на него. – Тогда, думаю, как только ты впервые появился бы в школе, они бы сделали тебя «несуществующим» вместо меня. – Меня? – Да. И все бы игнорировали «лишнего», которого не должно было быть в классе изначально. Получилась бы очаровательная симметрия. Это было бы гораздо лучше, чем назначать «несуществующим» кого попало. – И тогда «катастрофы» бы не начались? – Возможно. – Тогда… – я выплюнул вопрос, родившийся у меня внезапно. – Что если мы в конце концов вычислим «мертвого»? Если сразу же назначим его «несуществующим»… – Я уверена, что это не поможет, – с легкостью развенчала мои надежды Мей. – «Катастрофы» уже начались. Как бы мы ни старались привести ситуацию в порядок, поезд уже ушел. 2 Вечером четвертого дня летних каникул, 25 июля, я впервые за долгое время поговорил с сидящим в далекой Индии отцом. – Приветик. У тебя там уже каникулы, да? Как дела вообще? Первая фраза отца прозвучала беззаботно, как всегда. Ну да, он-то не подозревал, что тут у нас творится. – Да вроде нормально. И я тоже ответил своим обычным тоном. Меня не покидало ощущение, что рассказывать ему о здешних проблемах было бы неправильно. Не говоря уже о том, что, даже если я ему расскажу, это вряд ли что-то изменит. – Кстати, Коити, ты помнишь, какой послезавтра день? От этого вопроса у меня на секунду сердце остановилось. Но я изо всех сил постарался ответить как ни в чем не бывало. – Уаа, так ты не забыл? Голос отца зазвучал чуть громче. – Ну конечно. Послезавтра, 27 июля, будет годовщина ее смерти. Моей мамы Рицко, скончавшейся пятнадцать лет назад в этом самом городе. – Ты ведь сейчас в Йомияме, да? – уточнил отец. – Да. – Не собираешься поехать в Токио? – Ты хочешь, чтобы твой сын туда в одиночку поехал навестить ее могилу? – Нет, ничего невозможного я от тебя не хочу. Мы же это заранее не обговаривали. – Угу. Я сам не очень уверен, что мне делать… Прах мамы покоился не в Йомияме, а в Токио, в склепе семьи Сакакибара. Каждый год мы с отцом ходили туда вместе. Сколько я себя помню, ни одного раза мы не пропустили. – То есть я вообще-то подумывал самостоятельно вернуться в Токио хоть на пару дней… У меня мелькали мысли свалить отсюда в Токио не «на пару дней», а на все каникулы. Потому что, сидя вдалеке от Йомиямы, я смогу хотя бы не париться насчет подстерегающих меня несчастных случаев и прочих бед. И все же – – Но решил, что не поеду, – продолжил я. – Мама ведь здесь родилась и здесь же умерла. Поэтому, думаю, мне не нужно ехать аж в Токио, только чтобы навестить ее могилу. – Все верно говоришь, – тут же поддержал меня отец. – Ладно, передавай привет старикам. Я им скоро сам позвоню. – Ладно. Были причины, почему я не собирался в Токио на летние каникулы. Главная из них… скорей всего, Мей. Меня как-то отталкивала идея оставить ее здесь, в городе, а самому выбраться из «зоны охвата». Кроме того, меня не отпускали мысли о летнем лагере в августе. Разве это не мой долг – участвовать во всех мероприятиях, которые могут положить конец «катастрофам»? Это чувство становилось все сильней, хоть и не находило выхода в виде слов. – Слушай, пап, – я вспомнил один вопрос, который давно уже хотел задать ему при случае, и чуть сменил тон. – Можно спросить кое-что про маму? – Хм? Она была настоящая красавица, твоя мама. И отлично разбиралась в мужчинах. – Я не об этом… Во время прошлого разговора с отцом я затронул тему класса 3-3 Северного Ёми, но, похоже, никаких воспоминаний в нем это не пробудило. Значит ли это, что мама никогда не рассказывала отцу о «проклятии класса 3-3»? Или же она рассказывала, а он забыл? Сказать что-то определенное я никак не мог. – Ты когда-нибудь видел мамины фотки времен средней школы? Я живо представил, как отец на той стороне звонка, услышав мой вопрос, склоняет голову набок. – Ты, кажется, уже что-то спрашивал про учебу Рицко в средней школе, да? – Просто я сейчас хожу в ту же школу, и я подумал… – Я точно помню, что она мне показывала свой выпускной фотоальбом во время помолвки. И из старшей школы тоже. Она была настоящая красавица, твоя мама. – Эти альбомы сейчас в Токио? – Угу. Думаю, в чулане где-то. – А другие фотки есть? – Хмм? – Другие мамины фотографии, кроме выпускных фотоальбомов. Остались еще какие-то фотки времен средней школы? – Мне кажется, я ничего не выбрасывал… Но были ли у нее еще какие-то фотографии из средней школы, кроме альбома? Хм. Вообще-то она не очень любила фотографии коллекционировать. – Тогда, значит… – мне пришлось выдавить этот вопрос из горла силой, – ты не видел ту фотку? Когда они только выпустились из школы и вместе снялись у себя в классе? – Нууу… На несколько секунд повисло молчание, разбавляемое лишь потрескиванием на линии. – А что с ней такое? – наконец осторожно спросил отец. – Ммм… – забормотал я. – Ну, в смысле, я слышал, какая-то странная была фотка. Паранормальная или вроде того. – Паранормальная фотка? – в голосе отца прозвучала тень раздражения. – Не знаю, откуда пошли такие слухи, но – Коити, ну ты даешь. Ты что, всерьез воспринимаешь такие вещи? Вот уж не подумал бы, что ты попадешься на слухи о паранормальных фотографиях… – Не, я просто… в смысле… – …Хм? – перебил отец, и его тон вдруг изменился. – Постой-ка. Погоди секунду, Коити. Хмммм. Если подумать – возможно, Рицко действительно что-то такое мне говорила когда-то давно. – Правда? – моя рука крепче сжала трубку. – И что она говорила? – Она сказала, что у нее есть какая-то странная фотография. То ли с привидением, то ли еще с чем-то таким. И… ну да – как раз со средней школы… – А ты ее видел когда-нибудь? – Нет, – понизив голос, драматично ответил отец. – Я в основном пропустил ее слова мимо ушей. Я не говорил ей, что хочу посмотреть, не просил ее показать мне, ничего такого. И потом, она сказала, что терпеть не может держать эту фотографию при себе, и поэтому оставила ее в доме у родителей. – Здесь? – я едва не взвизгнул. – Ты хочешь сказать, она здесь, в этом доме? – Ну, вообще-то я не знаю, там ли она до сих пор. – А, да… конечно, – ответил я, одновременно думая: «Надо будет обязательно узнать у бабушки». Может, фотка сейчас в комнате, где жила мама до того, как вышла замуж, а может, ее убрали в чулан. Или еще куда-нибудь. А может, мамины старые вещи вообще никуда не убирали, и они где-то рядом. И, может, там, среди них… – Эй, Коити, там ничего странного не произошло? – спросил отец. Думаю, он заметил мое необычное поведение. – Не, ничего. Все в порядке, – быстро ответил я. – Просто, знаешь, тут малость скучновато, так сказать. О – но у меня тут есть пара друзей, а в следующем месяце у нас будет летний лагерь, так что вот. – …Понятно, – голос отца стал необычно сдержанным. – Твоя мама правда была совершенно очаровательным человеком. И мои чувства к ней даже сейчас нисколько не изменились. Знаешь, Коити, ты очень – – Знаю, знаю, – как-то нервно я его перебил. Если он закончит фразу чем-то вроде «я люблю тебя, сын», я начну беспокоиться, не повредила ли индийская жара его мозги. – Я тебе еще позвоню. И, уже нащупывая большим пальцем кнопку разъединения, тихонько добавил: – Спасибо, пап. 3 Тэсигавара позвонил – «Надо поговорить. Можешь пересечься прям щас?» – в начале следующей недели. Ровно в день годовщины маминой смерти – выбрал же время. Я к его предложению отнесся без энтузиазма, что сподвигло Тэсигавару на игривое замечание: «Что, свиданка с Мей-тян?» Ох уж этот тип… то ли у него язык быстрее мозгов работает, то ли просто ветер в голове… Впрочем, я уже достаточно хорошо знал его характер, чтобы не злиться на него за это. Встречу он назначил в кафешке под названием «Иноя», расположенной в районе Тобии, недалеко от школы. И почему-то сказал, что Мотидзуки тоже придет. О чем-то там он хотел поговорить со мной лично. И если у меня действительно свидание, – чтобы я привел и Мей тоже, потому что тема разговора касается всего класса… Вот все, что он мне сказал. И как после этого я мог не явиться? Получив от него указания, как добираться, я тут же вышел из дома. Под палящим летним солнцем я поехал в Тобии на автобусе. Затем, истекая потом, зашагал по маршруту, продиктованному Тэсигаварой. Добрался я в итоге где-то за час. Кафе «Иноя» располагалось на первом этаже дома на набережной реки Йомияма, на мой взгляд, чуток чересчур фешенебельного для этого района. Судя по всему, днем здесь было кафе, а по ночам оно превращалось в бар. Стремясь побыстрее избавиться от жары, я вбежал внутрь. И, едва успев ощутить облегчение от встречи с кондиционированным воздухом – – Привет. Мы уж заждались, Сакаки. Тэсигавара замахал рукой, приглашая меня к столу, где они вдвоем сидели. Он был в гавайке с кричащим ананасным орнаментом. Буду откровенен: редкостная безвкусица. Сидящий напротив него Мотидзуки поднял глаза, как только я подошел, но тут же смущенно опустил. Он был в белой футболке с каким-то изображением на груди, и я в первый миг подумал: «Футболка с «Криком»?» Но там оказался портрет какого-то усатого типа, которого я вроде бы уже где-то видел. Не успев даже подумать «блин, кто же это?», я разобрал буквы, идущие по диагонали под подбородком усатого типа. Salvador Dali Хмм. А его пристрастия не такие одномерные, как я думал. Я сел рядом с Мотидзуки и окинул помещение быстрым взглядом. В отличие от внешнего вида здания, внутри все выглядело довольно просто. Какое-то ощущение ретро, что ли. Играла музыка – что-то медленное и джазоподобное, что я, как обычно, совершенно не мог идентифицировать. Да – очень приятное местечко, на мой вкус. – Добро пожаловать. Ко мне тут же подошла женщина лет двадцати пяти на вид, чтобы принять заказ. Ее одеяние барменши и длинные прямые волосы идеально вписывались в облик заведения. – Вы тоже друг Юи-куна? – и она изящно поклонилась. – Спасибо, что заботитесь о братишке. – Э? – Я его сестра. Приятно познакомиться. – А, ага. А я… – Сакакибара-кун, да? Я про вас слышала от Юи-куна. …Желаете что-то заказать? – Ааа, это… чай со льдом. Лимонный, пожалуйста. – Хорошо. Располагайтесь. Позже я узнал, что она действительно была старшей сестрой Мотидзуки (с разницей в возрасте больше десяти лет), но от другой матери. Звали ее Томока, и она была дочерью предыдущей жены отца Мотидзуки, которая умерла. Несколько лет назад она вышла замуж и сменила фамилию на Иносэ. Кафе «Иноя» принадлежало как раз ее мужу. Томока-сан заправляла делами днем, Иносэ-сан ночью – такое вот разделение труда и позволяло им справляться. – Эта кафешка рядом со школой, и вот его друзьям тут всегда рады. Поэтому я сюда забегаю иногда. И тогда… я частенько натыкаюсь здесь на Мотидзуки, ага? – Да, – тихо отозвался Мотидзуки на слова Тэсигавары. – Ладно, к делу: почему мы тебя позвали, – Тэсигавара, до того сидевший расслабленно, выпрямился. – Мотидзуки, ты ему расскажи. – А… ладно. Мотидзуки промочил губы водой из стакана и протяжно вздохнул. – Мы с Томокой-сан… у нас хоть и разные матери, но все равно мы кровные родственники… так что она может оказаться втянута в наши проблемы. – Под «нашими проблемами» ты подразумеваешь «катастрофы» класса три-три? – уточнил я. Мотидзуки твердо кивнул и продолжил: – Поэтому я… я не мог ей не рассказать. – Ты ей рассказал, что происходит? – …Да. – Все подряд рассказал, да? – это Тэсигавара. – Да. Почти все. – Томока-сан… – Тэсигавара покосился в сторону стойки, где она стояла. – Она тоже училась в Северном Ёми. Она сказала, что была не в три-три, но кой-какие слухи все равно слышала. Поэтому, когда Мотидзуки ей все сказал, она сразу прониклась. – Ведь уже действительно несколько человек умерло. И она тревожится за меня и других в моем классе, – добавил Мотидзуки, и его щеки порозовели. Вот, значит, в чем дело, пацан? Вот откуда взялся твой интерес к женщинам старше тебя? – Но проблема сама не решится от того, что она тревожится. «Катастрофы», если начались, уже не прекращаются. Что бы мы ни делали… – Во, и Мотидзуки рассказал сестре о нашей ситуации и о летнем лагере в августе. – …Так. – И в этом разговоре, – Тэсигавара снова выпрямился, – всплыла кой-какая новая информация. От Томоки-сан. 4 Кацуми Мацунага. Так звали человека, который принес эту «новую информацию» исходно. Он закончил Северную среднюю школу Йомиямы в 1983 году. То есть – одновременно с Рейко-сан. Более того, в последнем учебном году они с ней были в одном классе – в том самом классе 3-3. Потом он закончил местную старшую школу и поступил в университет в Токио. После университета устроился в какой-то средний банк, но через пару лет уволился, вернулся в Йомияму, снова поселился в доме родителей и стал помогать с семейным бизнесом. Он был завсегдатаем «Инои». – Мацунага-сан к нам заходит пару раз в неделю. Я знала, что он учился в Северном Ёми, но только в начале этого месяца выяснила, что он был именно в классе три-три… Поскольку я зашел сюда впервые и раньше этой истории не слышал, Томока-сан принялась рассказывать ее лично. – Я много чего услышала от Юи-куна и решила сама порасспрашивать. Я спросила Мацунагу-сана, был ли «лишний» в его классе, когда он учился. Он к тому времени уже успел прилично набраться. Он сразу вздрогнул, а затем… Мацунага сидел у барной стойки и продолжал пить, не отвечая на вопросы Томоки-сан ни «да», ни «нет». Потом вдруг обхватил голову руками и запинаясь заговорил; история полезла из него сама, без понукания. Выглядело это как-то так: «»Проклятие» того года… Это было из-за… Это… это не я. Я не сделал ничего плохого… Благодаря мне они все… …Я их спас. Я их спас! Я хотел кому-то рассказать. Я просто должен был… …Я оставил это там. Я спрятал… Я спрятал в классе…» Он еле ворочал языком, со стоном вываливая слово за словом… Дальше он уже так набрался, что впал в прострацию и молча покинул бар. – Ничего не понимаю. Что это все значит? – вырвалось у меня. Томока-сан смущенно склонила голову набок. – Я не вполне уверена. То, что я только что рассказала, было на прошлой неделе; с тех пор Мацунага-сан заходил сюда еще два раза. Всякий раз я пыталась вернуть его к этой теме, но он ничего не помнит. – В смысле, не помнит, что сам говорил? – Да. Сколько бы я ни спрашивала, он всякий раз делал недоумевающее лицо и говорил, что ничего не знает. – … – У меня сложилось впечатление, что он помнит, что пятнадцать лет назад в классе три-три происходили «катастрофы» из-за «проклятия». Но самое важное для нас – кто в том году был «лишним» и почему «катастрофы» прекратились – он не помнит. – Как вы думаете – может, он все знает, но просто не хочет говорить? – На это было непохоже, – Томока-сан вновь склонила голову набок. – В тот вечер он был настолько пьян, что, возможно, случайно ухватил какую-то тень воспоминания. Так мне показалось. Начиная с определенного момента воспоминания о «мертвом» у всех вовлеченных тускнеют и исчезают. Почти наверняка это произошло и с Мацунагой-саном, бывшим учеником класса 3-3. Сейчас, пятнадцать лет спустя, похоже, какой-то фрагмент воспоминания пробудился в его пьяном мозгу. А что? Нельзя ведь с уверенностью утверждать, что это невозможно. Такое у меня сложилось мнение на этот счет. – В этом что-то есть, скажи? – и Тэсигавара заглянул мне в лицо. – Въезжаешь, что это значит? – теперь он заглянул уже в лицо Мотидзуки. Мотидзуки опустил глаза. Я, жуя соломинку в своем бокале с ледяным чаем, ответил: – Угу. Тэсигавара торжественно кивнул и сказал: – Я не против сгонять в этот лагерь и попросить богов о помощи, но до тех пор, может, не стоит просто сидеть по углам? – …М? – Тебя рассказ Томоки-сан ни на что не натолкнул? Что этот Мацунага пытался ей сказать? – И что же? – Он сказал «я их спас», так? Он сказал, что спас всех. И, чтобы кому-то сообщить, оставил «это». – И спрятал в классе? – Точно. Причем втихаря – то есть никто не знает, где именно. Я без понятия, что это за «это», но оно точно как-то связано с «проклятием»… теперь сечешь? – Если под таким углом смотреть, то да. – Скажи? Скажи? – лицо Тэсигавары загорелось энтузиазмом. – Нужно пойти его искать. – Эээ? – вырвалось у меня, и я повернулся к Мотидзуки, чтобы посмотреть его реакцию. Он опустил голову и весь съежился. Я развернулся обратно к Тэсигаваре и осторожно спросил: – И кто будет искать? – Мы, – ответил Тэсигавара. Судя по его лицу, ответ был совершенно очевиден. Хотя насколько он продумал свое предложение, мне оставалось неясно. – Я, Сакаки, ну и Мотидзуки. Это ведь он добыл информацию у Томоки-сан. Все еще не разгибаясь, Мотидзуки протяжно вздохнул. – Я хотел бы Кадзами тоже припрячь, но он только на вид такой серьезный. Он если с нами пойдет, будет трястись как маленький. Эй, Сакаки, почему б тебе не пригласить Мей-тян? Я возмущенно поджал губы и сердито уставился на Тэсигавару. – Кончай уже, а? 5 Так я ему ответил, но… Всего час спустя я был в Мисаки, на кукольной выставке «Пустые синие глаза в сумраке Ёми». Я позвонил Мей сразу, как только попрощался с Тэсигаварой и Мотидзуки на выходе из «Инои». В таком душевном состоянии я просто не мог не позвонить. Трубку взяла Кирика-сан. Как и в первый раз, полтора месяца назад, когда я туда позвонил, в ее голосе прозвучало легкое удивление – или неловкость, – но, как только я представился, она тут же меня узнала – «А, Сакакибара-кун» – и передала трубку дочери. – Я сейчас недалеко от школы, – сказал я самым небрежным голосом, на какой только был способен. – Ничего, если я к тебе загляну? Даже не спрашивая, почему я хочу зайти, Мей тут же ответила: – Конечно. Давай снова встретимся в подвале выставки. Скорее всего, посетителей не будет. – Договорились. Бабушка Аманэ не стала брать с меня плату, и я направился прямиком к лестнице в подвал. Мей уже была внизу. Она стояла у черного гроба у дальней стены, прямо возле куклы, так похожей на нее. Одета она была по-спартански: джинсы в обтяжку и простая футболка. Причем футболка светлая, в тон платью куклы в гробу… – Привет, – махнул рукой я. Потом подошел и задал вопрос, который меня уже долгое время занимал, но я не мог найти ответа. Собственно, он сам собой у меня вырвался. – Слушай, эта кукла… – я указал на куклу в гробу. – Ее ведь делали с тебя, да? Когда мы тут впервые встретились, ты сказала… что это только половина тебя? Но что это значит? – Может быть, даже меньше половины, – отозвалась Мей. Ну да – она и тогда примерно так же сказала. «Но она – только половина меня. Может быть, даже меньше». – Она… – взгляд Мей скользнул по гробу. – Эта девочка – ребенок, который был у моей матери тринадцать лет назад. – У Кирики-сан? Так она, значит, твоя младшая сестра? Но Мей же говорила, что у нее нет сестер? – Эта девочка была у нее тринадцать лет назад, но умерла, даже не родившись. Ей даже имя не успели придумать. – Э… «У тебя… есть старшая сестра или, может, младшая?» Когда я задал этот вопрос, Мей лишь молча покачала головой. Если бы я сейчас спросил, почему, думаю, Мей ответила бы: «Потому что ты задал вопрос в настоящем времени». – Да, делалась эта кукла с меня, но думала Кирика при этом о своем ребенке, которого она не смогла родить. Вот почему я только половина ее. Или даже меньше. «Понимаешь, я одна из ее кукол». Я вспомнил, как Мей описывала свои отношения с Кирикой-сан. Она говорила… «Я живая, но ненастоящая». Я совершенно ничего не понимал и не мог придумать, что сказать. Мей спокойно отошла от гроба и поинтересовалась: – Кстати, что случилось? – она легко сменила тему. – Ты вдруг ни с того ни с сего позвонил. Что-то серьезное произошло? – Ты удивилась? – Немного. – Понимаешь, я только что встречался с Тэсигаварой и Мотидзуки. Они попросили меня подойти в кафешку, которой заведует сестра Мотидзуки. – Вот как? – И… в общем, я решил, что надо с тобой поговорить. Мысленно я увидел вкрадчивую ухмылку Тэсигавары, без слов говорящую: «Значит, ты таки берешь с собой Мей-тян, э?» Опять же мысленно я одарил его сердитым взглядом… и продолжал это делать, пересказывая Мей новую информацию, услышанную в кафе «Иноя». Когда я закончил, повисла короткая пауза, потом Мей спросила: – Где он собирается искать? – В старом здании, – ответил я. – Кабинет в нулевом корпусе, где раньше был класс три-три. Ты говорила, что там берут старые парты для тех, кого «нет», да? – Да. Но знаешь, там на второй этаж подниматься запрещено. – Ну, сейчас каникулы… Мы решили, что выберем время, когда там рядом никого не будет, и попробуем пролезть. Конечно, кто знает, что мы там найдем… может, вообще ничего. Но мы должны попытаться. Мей вздохнула и откинула со лба прядь волос. – Вы не собираетесь рассказать Тибики-сану? Наверняка он бы вам помог… – Ага, я тоже считаю, что надо бы. Но Тэсигавара… не знаю. Он сейчас в режиме поиска приключений. Говорит, что мы все должны сделать сами, и вряд ли его можно переубедить. – А… – уронила Мей и замолчала. Не может же быть, что ей это неинтересно… С этой мыслью я спросил: – Ну так что, хочешь пойти? – Искать в старом корпусе? – на губах Мей появилась тень улыбки. – Оставлю это мальчишкам. Все равно в этом деле должно быть немного участников. – Тебе неинтересно? Даже не любопытно, что спрятано в том кабинете? – Мне интересно, – тут же ответила Мей. – Если что-нибудь найдете, дай мне знать. – Ну ладно… – Все равно я с завтрашнего дня уеду на какое-то время. – Уедешь? – Отец вернулся, – по лицу Мей прошла тень. – И собирается всей семьей провести время на даче. Я от этого не в особом восторге, но так бывает каждый раз, и я не могу отказаться. – У вас есть дача? Где? – На море. Отсюда три часа на машине. – Не в Йомияме? – Ну да. Или ты видел в Йомияме море? – Значит, на время каникул уезжаешь? Мей решительно покачала головой. – Я вернусь через неделю. – Тогда… – Я никому из моих не рассказывала о «катастрофах». И я собираюсь поехать в лагерь, когда вернусь. – …А. После этого я еще немного порассказывал о своих делах. Мей в основном слушала молча, лишь иногда ее правый глаз спокойно улыбался. – Ты опять пытался понять, можешь или нет сам оказаться «мертвым»? – первое, что спросила Мей, когда я замолчал. – Насколько серьезно ты все продумывал? – …Достаточно серьезно. Стоит только начать об этом думать, и уже не остановишься. – Но ты уже разобрался со своими сомнениями? – Мм, более-менее, – я неопределенно кивнул. Мей неспешно развернулась и без единого слова исчезла за черным гробом. Что она делает? Я поспешил следом за ней. Она что, хочет подняться на лифте, который тут установлен? Едва я обогнул гроб, у меня вырвалось «ай!». До этого момента я не замечал, что тут кое-что изменилось. Раньше темно-красная портьера висела прямо за гробом, но теперь гроб был выдвинут вперед. А в пространстве между ним и портьерой – Стоял второй гроб. Такой же формы, такого же размера… Отличался только цвет: этот гроб был красным. Стоял он «спина к спине» с черным. Я услышал голос Мей: – Она работает наверху над новой куклой. Думаю, она собирается поместить ее в этот. Голос, похоже, доносился из «этого», как выразилась Мей. Между красным гробом и колышущейся из-за кондиционера портьерой оставалось немного места. Я медленно двинулся вперед. Отодвинув правым плечом портьеру, я заглянул в новый гроб. Мей была там. В такой же позе, как кукла в черном гробу. Ей было тесновато, но она чуть подогнула колени и съежила плечи. – …Ты не «мертвый». Когда я заглянул в гроб, ее лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего. Она сняла повязку с левого глаза – непонятно, когда успела. «Глаз куклы», пустой и синий, смотрел прямо на меня. – Расслабься. Она говорила шепотом, но при этом с неким напором. Не очень в своем стиле. – Это не ты, Сакакибара-кун. – Т-ты… ээ… Она была чересчур близко. Я попытался отодвинуться, слишком резко отшатнулся и потерял равновесие. Моя спина тут же стукнулась обо что-то твердое – о дверь лифта, спрятанную за портьерой. – А что с фотографией твоей мамы? – спросила Мей, по-прежнему оставаясь в гробу. – С той групповой фотографией в день выпуска? Ты говорил, что она может быть в доме твоих бабушки и дедушки. Ты ее нашел? – Нет, пока нет… Я уже спросил бабушку, и она сказала, что поищет. – Когда найдешь, дашь посмотреть? – Конечно, не вопрос. – Тогда… Мей наконец выбралась из гроба и снова пошла в середину комнаты. И опять мне оставалось лишь неуверенно двинуться за ней. – Вот, – Мей развернулась и протянула мне что-то. – Если что-то случится, позвони по этому номеру. Это была карточка, похожая на визитку, с контактной информацией выставки. Номер, о котором сказала Мей, был написан на обороте карандашом. – Это… – я взял карточку и посмотрел на цифры на обороте. – Телефонный номер? От мобильника? – Да. – От твоего мобильника? – Да. – У тебя он есть? Я думал, ты их считаешь ужасными машинками? – Это и есть ужасные машинки, – правая бровь Мей дернулась от отвращения. – Когда ты двадцать четыре часа в день связан со всем миром по радио – это гадость. Хотела бы я, чтобы у меня этой штуки не было. Я пристально смотрел ей в лицо. – Хотела бы я, чтобы у меня ее не было, но… – повторила Мей, потом уныло продолжила: – …Но она заставляет меня ее таскать. – В смысле… Кирика-сан? – Иногда она вдруг начинает безумно беспокоиться… так что она единственная, с кем я по этому телефону говорю. Никогда еще ни с кем другим по нему не говорила. – Хм. Я снова взглянул на телефонный номер, написанный на карточке; меня не покидало ощущение нереалистичности. Мей вновь скрыла «глаз куклы» под повязкой и тихонько вздохнула. – Если найдешь фотографию или что-нибудь в классе, позвони. Прямо на этот номер. 6 Еще до поступления в начальную школу – мало что помню из того времени – я смотрел фильм под названием «Дракула». Это был один из самых известных фильмов британской киностудии Hammer Film Productions, снятый задолго до моего рождения. Первый на моей памяти фильм ужасов. После этого я все время смотрел – вынужденно – многочисленные фильмы про Дракулу, которые мой отец обожал и потому коллекционировал. Несмотря на юный возраст, у меня уже тогда появились вопросы. Почему солнце садится сразу же, как только главный герой попадает в замок Дракулы? Дракула – ужасный монстр, но у него столько слабых мест. Главное из них – уязвимость к солнечному свету. Средь бела дня с ним вообще бы не было проблем. И вот главный герой собирается сражаться с Дракулой – почему же он так выбирает время для похода в замок, что оказывается на месте прямо перед закатом? Сейчас я отлично понимаю, почему. Ответ – «для продвижения сюжета», естественно. Но тем не менее. Звучит странно, но, когда мы с Тэсигаварой и Мотидзуки составляли план проникновения на второй этаж нулевого корпуса, это мне вспомнилось в первую очередь. Нарочно ждать ночи, прежде чем туда идти, – сумасшествие какое-то. Мы, конечно, шли не с вампирами воевать, но все равно – пока мы будем там, наверху, солнце должно оставаться на небе. В этом я был совершенно убежден. Тэсигавару невозможно было уговорить идти в середине дня. И рано утром туда проникать «тоже как-то не так», по его заявлению. Впрочем, вопрос был не только в том, что ему нравилось больше. Следовало выбрать правильное время, чтобы трое третьеклассников, шляющихся возле школы во время летних каникул, не очень привлекали внимание. Это тоже следовало держать в уме. Короче, в конце концов – Сложив вместе наши распорядки дня, мнения и все такое прочее, мы пришли к компромиссу: отправимся 30 июля в три часа дня. Закат будет незадолго до семи, так что, скорей всего, мы успеем обыскать кабинет еще засветло. В итоге мы так и не посвятили Тибики-сана в наш план. И, конечно, ни бабушке, ни Рейко-сан я тоже рассказывать не стал. Может, это влияние Тэсигавары, но меня тоже охватил дух «тайного приключения на каникулах». В день Х мы собрались в кабинете рисовального кружка на первом этаже нулевого корпуса, в западной части. Мотидзуки заранее отпер дверь – он же был членом кружка. Мы не хотели выделяться, поэтому все трое надели форму. Мы решили, что если наткнемся на учителя, то выкрутимся, сказав, что у нас собрание кружка. Дождавшись трех часов… …мы, согласно плану, двинулись на второй этаж. Поперек и западной, и восточной лестниц были натянуты веревки; посередине на каждой висела картонка с надписью «Проход воспрещен». Оглядевшись, мы убедились, что поблизости никого нет, и один за другим подлезли под веревку. Потом бесшумно пошли вверх по лестнице, по которой давно никто не ходил. – Слушай, а в этом старом здании есть какие-нибудь из «Семи тайн Северного Ёми»? – спросил я у Тэсигавары на середине пролета, наполовину в шутку. – Ну, типа, количество ступенек вдруг меняется? Это место просто создано для чего-то такого, ты не находишь? – Без понятия, – отрубил Тэсигавара. – И мне сейчас накласть на «Семь тайн». – Ну извини! Когда ты и Кадзами устраивали мне экскурсию по школе, вас это очень интересовало. – Это было, ну… Слуш, это было, потому что я понятия не имел, как тебе рассказать о нашей тут ситуации. Я старался. – Хех. Так значит, на самом деле ты не веришь в это все? – В привидения и проклятья, что ли? – Ну да. В это. – Честно – не думаю, что это все существует. За исключением того, что делается с нашим три-три. – А что насчет предсказаний Нострадамуса? Или ты не говорил, что думаешь, что они сбываются? – Да каким боком они сбываются? – Ну ты даешь. – Если б я реально верил во всю ту фигню, я бы сейчас не парился так сильно из-за наших проблем. – Логично. – Самая известная из «Семи тайн» в нулевом корпусе, – вклинился Мотидзуки, – это тайна дополнительной библиотеки. – Дополнительная библиотека? А что там? – Будто бы там иногда кто-то тихо стонет. Ты ничего такого не слышал, Сакакибара-кун? – Нет, не слышал. – Ходят слухи, что под библиотекой есть замурованная подземная комната. Там спрятаны старые документы с секретами школы и города, которые не должны стать достоянием общественности. И чтобы их охранять, давным-давно вместе с документами там замуровали старого библиотекаря… – И что, этот тип до сих пор жив в этом своем подвале, и люди его слышат? Или там уже призрак старикана надрывается? – спросил Тэсигавара и фыркнул. – Неплохо для страшилки, но… слушай. По сравнению с «катастрофами», которые у нас сейчас происходят, эти истории звучат просто мило. – …Это да. Мы вышли с лестницы в коридор второго этажа. Через окна в северной стене вливался солнечный свет, и света было гораздо больше, чем я ожидал. Но по въевшейся грязи и обломкам было заметно, что здесь уже годами никто не ходит и не пользуется помещениями. Пыль на полу, затхлый запах в воздухе – все вместе создавало ощущение заброшенности. Кабинет, где когда-то занимался класс 3-3… Третий с западной стороны. Это Тэсигавара узнал у Кадзами. Он сказал, что Кадзами как безопасник в начале мая ходил туда вместе с Акадзавой и кем-то еще, чтобы принести парту и стул для «несуществующего». Дверь была не заперта, и мы втроем опасливо вошли в кабинет. Внутри было темнее, чем в коридоре. Потому что окна в южной стене были занавешены грязными бежевыми шторами. Комнатой не пользовались больше десяти лет. Почему же эти шторы не убрали, а так и оставили висеть? Впрочем, это неважно. Электричество, видать, отключили – во всяком случае, сколько мы ни щелкали выключателем, свет не загорался. Если бы мы отодвинули шторы, стало бы светлей, но делать этого мы не хотели – вдруг кто увидит и решит добавить еще одну «тайну» к семи имеющимся. Поэтому… Мы втроем начали обыск в сумрачной комнате с задернутыми шторами. Предвидя подобную ситуацию, каждый из нас прихватил с собой фонарик. Я взял еще и рабочие перчатки. Мы поднимали жуткое количество пыли, и Мотидзуки закрыл рот и нос платком. В первую очередь мы разделились, чтобы обыскать три десятка парт и стульев. Пока я искал, разные ужасные картины сами собой рисовались у меня в голове. Двадцать шесть лет назад в этом самом кабинете ученики не приняли гибель Мисаки Ёмиямы, «того, кто умер», и целый год обращались с ним как с «тем, кто жив». И из-за этого… Да, из-за их действий начался необъяснимый «феномен». Сколько всего людей в результате очутились в когтях смерти за двадцать пять лет? Класс 3-3 учился в этом кабинете, он переехал отсюда всего четырнадцать лет назад. Сколько народу здесь умерло? Вполне возможно, что кто-то лишился жизни прямо в классе, как Кубодера-сэнсэй. Кто-то мог выпасть из окна и разбиться насмерть. Или умереть от приступа какой-нибудь болезни прямо во время урока. Под влиянием этих тоскливых раздумий мне вдруг почудилось, что вот сейчас я сам все больше приближаюсь к смерти. Надо с этим завязывать. – Прекрати. Не думай, – прошептал я самому себе. Потом остановился на месте, сделал глубокий вдох. В горло попала пыль, и я закашлялся, но это действительно помогло мне избавиться от ненужных мыслей. Надо сейчас сосредоточиться исключительно на поисках… давай же. Если исходить из того, что выпускник 1983 года Кацуми Мацунага когда-то что-то спрятал в этой комнате… Где бы это могло быть? Я тщательно осматривал парты и стулья, пока до меня не дошло: вряд ли он стал бы прятать «это» здесь. В парте найти «это» было бы слишком легко, чтобы вообще годилось слово «спрятал». Значит, где-то в другом месте… Он должен был спрятать «это» там, где оно в конце концов будет найдено, но небыстро. Я был абсолютно уверен, что Мацунага не стал бы прятать «это» туда, где в принципе никто не сможет найти. Это не стыковалось бы с его желанием «кому-то рассказать». Стало быть, вряд ли нам, чтобы найти, придется отдирать паркет или простукивать стены и потолок. Значит… Я обвел кабинет взглядом. Может, вон там? Я заметил ряды шкафчиков, приделанных к задней стене. Они назывались «шкафчиками», но на самом деле запирающихся дверок у них не было. Вообще это были скорее деревянные полки размером сантиметров сорок – пятьдесят в ширину и высоту. Оставив в покое парты и стулья, я подошел к шкафчикам. Тэсигавара и Мотидзуки вскоре тоже встали рядом со мной, видимо, угадав мои мысли. – Думаешь, это здесь? – спросил Мотидзуки. – Не знаю, – ответил я, склонив голову набок. – Давайте их все обшарим, тогда узнаем. Сзади могут быть какие-нибудь тайнички. – Точно. Ну тогда… Однако наши труды оказались напрасными. Мы обшарили все до единого шкафчики, но не нашли ничего хоть чуть-чуть похожего на то, что искали. – Где тут еще можно что-то спрятать? Я снова оглядел сумрачный кабинет. И наконец заметил кое-что. Шкафчик с принадлежностями для уборки в углу комнаты. Старый деревянный (как и стенные) шкафчик высотой метра два. Что там внутри? Вот уж куда люди обычно не заглядывают… Я поспешил к шкафчику и потянул на себя высокую узкую дверцу с черной стальной ручкой. Внутри была пара метел, совок, ведро и тряпка. Старые, абсолютно непримечательные уборочные принадлежности, оставленные в таком виде давным-давно. Без колебаний я выгреб это все наружу и втиснулся в узкий шкафчик. Потом посветил фонариком над головой. Как только я увидел это, у меня вырвалось: – …Вот это… оно? – Что там, Сакаки? Нашел что-нибудь? – спросил Тэсигавара, подбежав ко мне. – Вон там… Я протянул вверх руку, встав на цыпочки. Что-то было прикреплено к потолку шкафчика черной клейкой лентой. – Там что-то есть. Пока не пойму, что именно. Лента, усердно намотанная в несколько слоев, крепко удерживала предмет. Взяв фонарик в зубы, я потянулся обеими руками и принялся отдирать это от потолка. И вот – После долгих усилий я оторвал это и вылез из шкафчика. Сил я затратил немного, однако дышал сбивчиво, и все мое лицо залил пот. – Что это? – К потолку было приклеено. Вряд ли кто-то мог это заметить, если бы не забрался в шкафчик, как я сейчас. – Скорей всего. – Интересно, что там. Штука, которую я вытащил, сама была завернута в несколько слоев клейкой ленты. Но эта лента была не черная, а коричневая, матерчатая. Какого размера то, что внутри? Пожалуй, если снять всю ленту, то, что останется, будет немного меньше карманной книжки. Мы отошли к ближайшей парте и положили это на нее. Проблема номер один – избавиться от дикого количества ленты. – Эй, тормозни, – сказал Тэсигавара. – Тут на ленте что-то написано. – Что? Сдерживая нетерпение, я снова взял фонарик и посветил на это. Пришлось как следует вглядеться, но… вот оно. На коричневой ленте красным маркером были написаны слова. Надпись не смазалась, когда я отдирал это от потолка шкафчика, крепко держась за намотанную ленту… видимо, потому что была изначально обращена к потолку.
                                Тем кто после нас 
                                       столкнется с необъяснимыми  бедами ... Вот все, что мы смогли разобрать. Почерк был неряшливый, закорючки какие-то. – Бинго, – Тэсигавара щелкнул пальцами. – Это точно тот Мацунага написал. Мы решили приступить к работе немедленно. Аккуратно убрать ленту, которой было щедро обмотано это, оказалось непросто. Несколько минут усилий – и мы наконец увидели, что это… Аудиокассета. Неподписанная 60-минутная кассета TDK, перемотанная на начало. 7 Прихватив найденную кассету, мы слиняли из запретной зоны и вернулись в кабинет кружка живописи. Был уже шестой час вечера. Я аж обалдел, когда увидел, как много времени прошло. – У вас тут есть кассетник? – спросил Тэсигавара у Мотидзуки. – Здесь нет, – покачал головой Мотидзуки. Тэсигавара запустил руки в свою пыльную крашеную шевелюру. – Нам надо как минимум прослушать эту штуку. Но блин – кассета? – Пятнадцать лет назад минидисков еще не было. – Ну, это да, но… хмм. У меня дома, кажется, кассетника нету. – У меня есть, – сказал Мотидзуки. – А у тебя, Сакакибара-кун? – Понятия не имею… Единственным моим персональным аудиоустройством был портативный плеер, который я взял с собой из Токио, и он умел только воспроизводить минидиски. Я никогда не видел, чтобы бабушка с дедушкой слушали что-либо, кроме телевизора. Не удивлюсь, если у Рейко-сан найдется кассетник, но… – Значит, к Мотидзуки, – решил Тэсигавара. – Ладно, – кивнул Мотидзуки, но тут же спохватился: – Ой, нет… смотрите. Аккуратно взяв кассету в руки, он показал ее нам. – Смотрите. Плохо видно, но все равно. Видите? Пленка порвана. – Блин… – Да, ты прав. – Она, скорее всего, приклеилась к ленте и порвалась, когда мы ее снимали. – Бррр. – И что теперь? – Так она играть не будет. – Ты серьезно? – Почему вообще этот хрен не убрал кассету в коробку, прежде чем замотать лентой? Загадка. Тэсигавара скорчил сердитую гримасу и снова вцепился руками в волосы. Пение цикад в школьном дворе за окном, все это время звучавшее фоном, вдруг показалось каким-то угрожающе громким. – Что же делать? – нетерпеливо спросил Тэсигавара, однако ответ Мотидзуки прозвучал спокойно: – Думаю, мы сможем послушать, если склеим пленку. – Э? А ты сможешь? – Это должно быть не очень трудно. – О. Круто, ну тогда оставляем пленку на тебя. – Тебя это не сильно напряжет? – спросил я, чтобы дать Мотидзуки шанс отказаться. Он торжественно кивнул: – В любом случае я попытаюсь. Ну, правда, это может занять какое-то время. Мы покинули кружок живописи и вместе вышли за ворота школы. Быстро вечерело, небо на западе начало приобретать багровый оттенок. Оно было потрясающе ярким, и, казалось, ничего прекраснее на целом свете нет и быть не может. Меня охватила легкая грусть, на глазах чуть не проступили слезы. В прошлом году во время летних каникул я и подумать не мог, что годом позже буду участвовать в таком «приключении». Потом мои мысли оказались прерваны… Дойдя до автобусной остановки, мы вдруг услышали вдалеке пронзительный вой. Это перекрикивались сирены «скорой» и полиции. – Похоже, там какая-то авария. – …Наверно. – Надо быть осторожнее. – Да уж. Вот все, что мы сказали друг другу. 8 Я узнал новости перед обедом на следующий день, 31 числа. «Смерть Ацуси Огуры (девятнадцать лет, безработный)». Говорили, что, закончив местную старшую школу, он не устроился на работу, а целыми днями безвылазно сидел дома. Полагаю, он был одним из так называемых хикикомори[1] – молодых людей, о которых в наши дни так много говорят. 30 июля в 17.26. Большой автокран, закончивший работать неподалеку от дома Ацуси Огуры, неожиданно потерял управление и врезался в дом. Здание развалилось; в том числе обрушилась комната на втором этаже, где в уединении жил Ацуси. Она выходила на улицу, и стрела автокрана врезалась прямо в нее. Ацуси получил множественные травмы, самая тяжелая из которых – раздробленный череп. Еще до рассвета 31 числа он испустил последний вздох в больнице, куда его доставили. Проблему представляла его фамилия, «Огура». В классе 3-3 Северной средней школы Йомиямы училась девчонка с такой фамилией. Ацуси Огура, скончавшийся в результате этого несчастного случая, приходился ей родным братом. Третья «жертва июля» – после Кубодеры-сэнсэя и его матери.



[1] Хикикомори – распространенное в последние годы социальное явление в Японии: люди, отказывающиеся от общественной жизни и стремящиеся к крайней степени изоляции.